Рыбный ряд притих. Громадные животы и груди сдерживали дыхание, ожидая, когда надзиратель скроется из виду. Потом все пришло в движение: бюсты выпятились, животы готовы были лопнуть от злорадного хохота. Проделка удалась вполне. Старуха Мегюден тряслась от беззвучного смеха, точно полный мех, который опоражнивают. Ее выдумка насчет пожилого господина облетела весь рынок и казалась женщинам необыкновенно потешной. Наконец-то сухопарого верзилу сцапают и он не будет торчать у всех на виду со своей противной рожей и глазами каторжника. Торговки желали ему доброго пути в надежде, что к ним назначат теперь надзирателем красивого мужчину. Они перебегали от одного прилавка к другому и готовы были плясать вокруг каменных столов, как вырвавшиеся на свободу девчонки. Красавица Нормандка смотрела на это ликование выпрямившись, боясь пошевельнуться, чтобы не заплакать; она положила руки на большого ската, желая унять лихорадочную дрожь.

– Посмотрите-ка на этих негодяек Мегюден, – сказала госпожа Лекёр, – как они стараются отделаться от своего приятеля, ведь он теперь промотался до последнего су.

– Ну так что же? Они правы, – возразила мадемуазель Саже. – Кроме того, моя милая, не пора ли кончить грызню!.. Ведь вы получили свое. Дайте и другим привести в порядок свои делишки.

– Смеются одни только старухи, – заметила Сарьетта. – Нормандка не очень-то весела.

Между тем, придя в свою комнату, Флоран отдался в руки полиции, точно покорная овца. Полицейские грубо кинулись на него, ожидая, вероятно, отчаянного сопротивления. Он кротко попросил их оставить ему руки на свободе. Затем, пока люди укладывали его бумаги, красные шарфы, ручные перевязи и значки, он присел. Эта развязка, по-видимому, не удивляла Флорана; она была для него облегчением, хотя он не хотел себе в этом признаться. Он страдал при мысли о той ненависти, которая завлекла его в эту комнату. Он вспомнил бледное лицо Огюста, опущенные носы рыбных торговок, слова старухи Мегюден, молчание Нормандки, пустую колбасную; он говорил себе, что рынок был сообщником, весь квартал выдал его. К Флорану как бы подступила слякоть этих грязных улиц.

Когда среди круглых женских лиц, промелькнувших перед ним с быстротой молнии, он представил себе Кеню, сердце у него сжалось смертельной тоской.

– Ну, пойдемте вниз, – грубо сказал полицейский.

Флоран встал и начал спускаться с лестницы. Дойдя до четвертого этажа, он попросил, чтобы ему позволили вернуться на минуту в его комнату, под предлогом, что он забыл там одну вещь. Полицейские не соглашались, стали толкать его; тогда он начал умолять их и предложил даже кое-какие бывшие при нем деньги. Двое из них решили наконец исполнить его желание, угрожая размозжить ему череп, если он сделает попытку сыграть с ними какую-нибудь штуку. Они даже вынули из кармана револьверы. В своей комнате Флоран подошел прямо к клетке зяблика, взял птичку, поцеловал ее меж крылышек и выпустил из окна на свободу. Он смотрел, как она взвилась на солнышке, села, точно растерявшись, на крышу рыбного павильона, а потом, вспорхнув, полетела над рынком по направлению к скверу Дезинносан. Арестованный постоял еще с минуту, смотря на небо с его беспредельным простором; он думал о воркующих голубях в Тюильри и о тех, которых видел в подвале, с горлышком, распоротым ножом Маржолена. Тут все у него внутри точно оборвалось. Флоран последовал за полицейскими, и они, пожимая плечами, спрятали свои револьверы в карман. Внизу на лестнице он остановился перед дверью, что вела в кухню колбасной. Ожидавший его тут комиссар, почти тронутый безропотной покорностью арестованного, спросил:

– Не желаете ли проститься с вашим братом?

Флоран с минуту колебался. Он смотрел на дверь. Из кухни доносился оглушительный стук сечек и звон кастрюль. Лиза, желая отвлечь мужа, задумала занять его приготовлением колбасы, которую он обыкновенно начинял по вечерам. На огне шипел лук, Флоран услыхал веселый голос Кеню, покрывший шум стряпни.

– Ах, черт возьми, – говорил колбасник, – кровяная колбаса удастся на славу!.. Огюст, передай-ка мне сало!

Флоран поблагодарил комиссара и отказался от прощания с братом, боясь войти в эту жаркую кухню, где так пахло жареным луком. Он прошел мимо двери, чувствуя себя счастливым, что его брат ничего не знает, и ускорил шаги, чтобы избавить колбасную от лишнего горя. Но когда яркое солнце на улице ударило ему в лицо, бедняге сделалось стыдно, и, садясь в фиакр, он сгорбился, а лицо его стало землисто-бледным. Он чувствовал, как торжествует рыбный ряд напротив, и ему казалось, что весь квартал разделяет эту радость.

– У, противная рожа! – сказала мадемуазель Саже.

– Лицо как у настоящего каторжника, захваченного на месте преступления, – прибавила госпожа Лекёр.

– А я вот видела, как гильотинировали одного преступника, – подхватила Сарьетта, показывая свои белые зубы, – у него было совсем такое же лицо.

Они приблизились и, вытянув шею, старались заглянуть в самый фиакр. В ту минуту, когда карета тронулась в путь, старая дева торопливо дернула за юбку своих товарок, показывая им на Клер, которая выбежала с улицы Пируэт, обезумевшая, растрепанная, с окровавленными ногтями. Ей удалось снять с петель дверь. Когда она поняла, что опоздала, что Флорана уже увозят, она бросилась за фиакром, но почти тотчас же остановилась с жестом бессильной ярости, грозя кулаком убегавшим колесам. Потом, вся красная, покрытая пылью от известки, девушка вернулась бегом на улицу Пируэт.

– Разве он обещал на ней жениться? – со смехом воскликнула Сарьетта. – Здорово она втюрилась, вот дурища!

Квартал успокоился. До самого закрытия павильона торговки всё сходились группами и разговаривали об утренних событиях, с любопытством заглядывая в колбасную. Лиза избегала показываться, предоставив Огюстине сидеть за прилавком. Днем, однако, она нашла нужным сообщить обо всем Кеню, чтобы какая-нибудь болтливая соседка не нанесла ему слишком грубо удар. Лиза выждала, пока они останутся вдвоем на кухне, зная, что муж любил там бывать и что тут он будет меньше плакать. Она приступила к разговору осторожно, с материнской ласковостью. Но когда Кеню узнал истину, то повалился на доску для рубки мяса и заревел как теленок.

– Ну, бедный мой толстячок, не убивайся так, не то ты захвораешь, – сказала Лиза, обнимая мужа.

Казалось, он выплачет глаза, уткнувшись в ее белый передник; его инертное тучное тело вздрагивало от горя. Он весь размяк, как будто готов был изойти слезами. Когда Кеню смог наконец выговорить слово, он пролепетал:

– Нет, ты не можешь себе представить, как Флоран был добр ко мне, когда мы жили на улице Ройе-Коллар! Он сам и комнату подметал, и стряпал… Он любил меня как родного сына, понимаешь? Он возвращался весь в грязи, усталый до того, что не мог пошевельнуться. А мне было сытно и тепло сидеть дома. А теперь вот его расстреляют.

Лиза стала горячо возражать, говоря, что Флоран вовсе не будет расстрелян. Но ее муж, качая головой, продолжал:

– Все равно я недостаточно любил его. Теперь я могу в этом сознаться. Я питал против него злобу и колебался отдать ему половину наследства…

– Вот еще! Ведь я более десяти раз предлагала ему эти деньги! – воскликнула жена. – Нам не в чем себя упрекнуть.

– О, я знаю, ты добрая, ты бы ему все отдала… А мне было жалко, вот поди ж ты! Это будет мучить меня всю жизнь. Я всегда буду думать, что, поделись я с ним, он не кончил бы плохо во второй раз… Это моя вина, я его погубил!

Лиза стала еще нежнее утешать Кеню, говорила, что не следует возводить на себя поклепы. Она даже пожалела Флорана. Все же он очень виноват. Будь у него в руках деньги, он наделал бы еще больше глупостей. Мало-помалу колбасница внушила мужу, что это не могло кончиться иначе и теперь все почувствуют облегчение. Кеню все еще плакал, вытирая щеки передником, подавляя рыдания, чтобы слушать жену, а потом еще сильнее разражаясь слезами. Он машинально опустил пальцы в кучу фарша для сосисок, лежавшего на доске, делал в нем ямки и с силой месил его.