Но им действительно пришлось вступить в переговоры. Госпожа Леонс не соглашалась впустить посторонних в квартиру своего жильца. Она смотрела на них очень сурово, шокированная небрежно повязанной косынкой Сарьетты. Однако стоило старой деве шепнуть ей несколько слов и показать ключ, как она согласилась. Наверху привратница уступала комнату за комнатой не сразу. Она приходила в отчаяние, сердце ее обливалось кровью, точно ее принуждали лично показать грабителям место, где спрятаны ее деньги.

– Идите забирайте все! – воскликнула она наконец, бросившись в кресло.

Сарьетта уже пробовала открывать ключом все шкафы. Госпожа Лекёр с подозрительным видом не отходила от нее ни на шаг и до того наседала на племянницу, что та ей сказала:

– Однако, тетушка, вы мне мешаете. Отодвиньтесь немного, ведь я не могу пошевелить руками.

Но вот они открыли один из шкафов, стоявший против окна, между камином и кроватью. У четырех женщин вырвался вздох. На средней полке лежало около десяти тысяч франков золотом, которые были методически расставлены маленькими столбиками. Гавар, благоразумно поместивший свое состояние у нотариуса, хранил эту сумму про запас на тот случай, когда «все полетит вверх дном». Он торжественно говорил, что держит наготове свое пожертвование на дело революции. Торговец продал некоторые ценные бумаги и каждый вечер испытывал особое наслаждение при взгляде на свои десять тысяч франков. Он любовался ими, находя, что у них особенно задорный вид, как у настоящих мятежников. Ночью ему снилось, будто в шкафу сражаются; он слышал там ружейные выстрелы, грохот катящихся камней, вырытых из мостовой, громкие голоса, торжествующие возгласы – это его деньги вступали в оппозицию.

Сарьетта рванулась к ним с радостным криком.

– Руки прочь, девчонка, – сказала госпожа Лекёр хриплым голосом.

В отблеске золота она казалась еще желтее обычного. Лицо ее было в пятнах разлившейся желчи, глаза воспалены от болезни печени, которая незаметно ее подтачивала. Мадемуазель Саже приподнималась на цыпочки за спиной торговки, не помня себя от восхищения, заглядывая в самую глубь шкафа. Госпожа Леонс, в свою очередь, встала, ворча сквозь зубы.

– Дядя велел мне все взять, – прямо заявила Сарьетта.

– Значит, я, ходившая за этим человеком, ничего не получу? – воскликнула привратница.

Госпожа Лекёр задыхалась; она оттолкнула их обеих и уцепилась за шкаф, твердя:

– Это мое добро; я его ближайшая родственница, а вы обе воровки, слышите!.. Я, скорей, выброшу все за окошко.

Наступило молчание, в продолжение которого все четыре женщины подозрительно посматривали одна на другую. Фуляровый платок Сарьетты окончательно развязался. Видна была ее грудь, восхитительно полная жизни; ее губы стали влажными; ноздри порозовели. Госпожа Лекёр стала еще более мрачной при виде ее, такой прекрасной, возбужденной желанием.

– Послушай, – сказала она совершенно глухим голосом, – не драться же нам… Ты его племянница, я согласна поделиться с тобой… Станем по очереди брать по столбику.

Они отстранили двух других. Тетка начала первая. Столбик червонцев исчез в складках ее юбок. Затем Сарьетта в свою очередь взяла столбик. Они наблюдали друг за другом и готовы были ударить одна другую по рукам. Их пальцы поочередно вытягивались: одни – ужасные, узловатые, другие – беленькие, мягкие как шелк. Женщины набивали себе карманы, Когда остался только один столбик, фруктовщица не захотела, чтобы он перешел к тетке, потому что та начала брать первая. Молодая женщина внезапно разделила червонцы между мадемуазель Саже и госпожой Леонс, которые, лихорадочно топчась на месте, смотрели, как родственницы Гавара загребают золото.

– Благодарю покорно, – проворчала привратница, – ай да наградили! Пятьдесят франков за то, что я нежила его грудным чайком да бульоном. А он-то уверял, что у него нет родных, старый подлипала!

Прежде чем запереть шкаф, госпожа Лекёр вздумала осмотреть его сверху донизу. В нем лежали всевозможные политические книги, запрещенные к ввозу из-за границы: памфлеты из Брюсселя, иностранные карикатуры, поднимавшие на смех императора. Одно из величайших наслаждений Гавара состояло в том, чтобы запираться время от времени с кем-нибудь из своих друзей и показывать им эти компрометирующие вещи.

– Он мне велел непременно сжечь бумаги, – заявила Сарьетта.

– Ну вот еще, у нас нет огня, это было бы слишком долго… Я чутьем слышу полицию; надо убираться, – возразила ей госпожа Лекёр.

И все четверо ушли. Не успели женщины спуститься вниз, как пришла полиция. Госпожа Леонс должна была снова подняться, чтобы проводить этих господ; остальные женщины, съежившись, поспешно выскочили на улицу. Они быстро шли гуськом; тетку и племянницу стесняла тяжесть их полных карманов. На улице Рамбюто Сарьетта, шедшая впереди, обернулась и сказала с нежным смехом:

– Оно бьет меня по бедрам.

Госпожа Лекёр отпустила сальность, и женщины рассмеялись. Они с наслаждением чувствовали тяжесть, которая оттягивала им юбки; это золото прикасалось к ним, словно разгоряченные, ласкающие руки. Мадемуазель Саже держала пятьдесят франков в зажатой руке. Старуха была серьезна и строила планы, как бы ей вытянуть еще что-нибудь из толстых карманов, за которыми она шла теперь следом. Когда они дошли до угла рыбного ряда, мадемуазель Саже воскликнула:

– Постойте, мы вернулись как раз вовремя: сейчас заберут Флорана!

И действительно, Флоран возвращался после своего долгого странствования. Он переоделся у себя в конторе и приступил к своим обычным обязанностям – стал медленно прохаживаться вдоль проходов, наблюдая, как моют прилавки. Ему казалось, что на него как-то странно посматривают; рыбные торговки перешептывались, когда он проходил мимо, и лицемерно опускали глаза. Флоран подумал, что ему готовится какая-нибудь новая неприятность. С некоторых пор эти ужасные толстые женщины ни одного утра не оставляли его в покое. Но когда он проходил мимо ларька Мегюденов, он с удивлением услыхал слащавый голос старухи, которая сказала ему:

– Господин Флоран, вас сейчас тут спрашивали – какой-то пожилой господин. Он пошел к вам на квартиру и ждет вас.

Старая торговка, рассевшаяся на стуле, наслаждалась, произнося эти слова, утонченной местью, так что все ее громадное тело трепетало. Флоран, однако, не поверил и оглянулся на красавицу Нормандку. Та, совершенно примирившись с матерью, открывала кран, хлопала рукой по рыбам и, казалось, ничего не слышала.

– Вы уверены в этом? – переспросил надзиратель.

– Ну да, уверена. Правда, Луиза? – продолжала старуха более резким голосом.

Флоран подумал, что к нему, должно быть, пришли по важным политическим делам, и решил подняться к себе. Он собирался уже выйти из павильона, но машинально обернулся и заметил, что красавица Нормандка следит за ним глазами и лицо ее очень серьезно. Он прошел мимо трех кумушек.

– Вы заметили? – прошептала мадемуазель Саже. – Колбасная-то пуста! Красавица Лиза не такая женщина, чтобы компрометировать себя.

Это была правда. Колбасная опустела. Фасад дома по-прежнему был залит солнечным светом и сохранял свой блаженный вид почтенного жилища, честно греющего себе брюхо на утреннем солнышке. Вверху, на балконе, гранатовое деревцо было все в цвету. Переходя мостовую, Флоран дружески кивнул Логру с Либигром, которые, казалось, вышли подышать свежим воздухом на порог винного погребка. Они улыбнулись ему. Флоран собирался войти в дом, как вдруг ему померещилось в конце темного и узкого входа бледное лицо Огюста; оно мелькнуло и сейчас же исчезло. Тогда он вернулся и заглянул в колбасную, чтобы удостовериться, не ожидает ли его здесь пожилой господин. Но Флоран увидел только Мутона, сидевшего на деревянной колоде; кот смотрел на вошедшего своими большими желтыми глазами, жирный подбородок у него отвис, а усы недоверчиво топорщились. Когда же Флоран решил войти в дом, в глубине колбасной, из-за занавески на стеклянной двери, показалось лицо красавицы Лизы.