– Ну конечно, – согласились собеседницы.

– Но теперь уже всем этим шашням и козням будет положен конец. Помните, как я вам говорила: «У этих Кеню творится неладное и пахнет чем-то скверным!» Теперь вы сами видите, какое у меня хорошее чутье. Слава богу, квартал вздохнет немного свободнее. Тут требовалась хорошая чистка; ведь, честное слово, дело дошло бы до того, что стали бы резать людей среди бела дня. Просто житья никому не было. Одни сплетни, ссоры, убийства, и все из-за одного человека, из-за этого Флорана… Вот теперь красавица Лиза и красавица Нормандка помирились; это очень хорошо с их стороны; они должны были так поступить ради общего спокойствия. Остальное все пойдет благополучно, вот увидите… Посмотрите, вон бедный господин Кеню смеется…

Действительно, Кеню опять стоял на тротуаре, чуть не вылезая из своего белого передника, и шутил с молоденькой служанкой госпожи Табуро. В то утро колбасник был очень игрив и стиснул руки овернке так, что та вскрикнула, а он засиял от удовольствия. Лиза всячески старалась заманить его на кухню. От нетерпения она прохаживалась по колбасной, боясь, что Флоран сейчас придет, и стремилась отозвать мужа во избежание встречи братьев.

– Как она волнуется! – сказала мадемуазель Саже. – Бедный господин Кеню ничего не знает. Смеется, как невинный младенец!.. А ведь госпожа Табуро сказала, что поссорится с Кеню, если те по-прежнему будут ронять свое достоинство, связываясь с этим Флораном.

– А пока что они пользуются наследством, – заметила госпожа Лекёр.

– Э нет, моя милая, он забрал свою долю.

– Правда?.. Откуда вы знаете?

– Ну вот еще, это видно, – ответила старуха после некоторого колебания, не найдя другого доказательства. – Он взял даже больше своей доли. Кеню потеряли несколько тысяч франков… У людей порочных деньги не держатся… Ах, вы, пожалуй, не знаете: ведь у него была еще другая любовница…

– Это меня не удивляет, – перебила Сарьетта, – тощие мужчины – бедовый народ.

– Да, и представьте себе, женщина-то вдобавок немолодая. Знаете, если мужчина повадится, то он ничем не брезгует… Помните госпожу Верлак, жену бывшего надзирателя? Да вы ее отлично знаете, такая дама с желтым лицом…

Но тетка с племянницей не дали ей договорить. Это невозможно, госпожа Верлак препротивная. Тут мадемуазель Саже вспылила:

– Да говорят же вам; неужели я стану врать?.. Улики налицо: у Флорана нашли письма этой женщины, целую пачку писем, в которых она просила у него денег, по десяти, по двадцати франков зараз. Кажется, ясно… Они вдвоем и уморили муженька.

Старая дева убедила Сарьетту и госпожу Лекёр. Но их терпение истощилось. Они уже больше часа дожидались на улице и говорили, что у них, пожалуй, обкрадывают за это время ларьки на рынке. Тогда мадемуазель Саже удерживала их какой-нибудь новой историей. Флоран не мог убежать, он сейчас вернется; а это так интересно – увидеть, как его арестуют. И она описывала мельчайшие подробности устроенной засады, между тем как торговка молочными продуктами и фруктовщица продолжали рассматривать дом сверху донизу, наблюдая за каждым отверстием и ожидая, что вот-вот из всех щелей покажутся кепи полицейских. Но спокойный и тихий дом блаженно нежился на утреннем солнышке.

– Ну кто бы мог сказать, что он битком набит полицией! – прошептала госпожа Лекёр.

– Они наверху, в мансарде, – объясняла старуха. – Видите, они оставили окно, как оно было… Ах! Взгляните, кажется, один притаился на балконе за гранатовым деревцем.

Женщины вытянули шеи, но ничего не увидели.

– Нет, это тень, – сказала Сарьетта. – Даже занавески и те не колеблются. Должно быть, полицейские засели в комнате и не шелохнутся.

В эту минуту они увидели Гавара – он выходил из павильона морской рыбы; лицо у него было очень озабоченное. Кумушки молча переглянулись; глаза у них блестели. Они приблизились друг к другу и стояли навытяжку в своих обвисших юбках. Торговец живностью подошел к ним.

– Вы не видели Флорана? – спросил он.

Они ничего не ответили.

– Мне надо немедленно с ним переговорить, – продолжал Гавар. – Его нет в рыбном ряду. Должно быть, он пошел к себе… Но тогда вы бы его видели.

Женщины были немного бледны. Они по-прежнему многозначительно переглядывались, углы рта у них слегка подергивались. Видя, что ее зять колеблется, госпожа Лекёр отчетливо сказала:

– Да нет и пяти минут, как мы здесь стоим. Вероятно, он прошел раньше.

– Тогда я поднимусь, рискну взобраться на шестой этаж, – сказал со смехом Гавар.

Сарьетта сделала было движение, точно хотела его удержать, но тетка взяла девушку за руку и потянула назад, шепнув ей на ухо:

– Оставь, дурища этакая! Так ему и надо. Пускай узнает, каково пренебрегать людьми.

– Небось не станет больше рассказывать, что я питаюсь тухлой говядиной, – прошептала еще тише мадемуазель Саже.

Тут они замолчали: лицо Сарьетты было очень красным, госпожа Лекёр и Саже совершенно пожелтели. Кумушки отворачивались теперь друг от друга, не зная, куда смотреть, куда девать руки, которые они спрятали наконец под передники. Потом их глаза инстинктивно поднялись кверху. Женщины следили сквозь стены за Гаваром, точно видя, как он взбирается на шестой этаж. Рассчитав, что торговец, должно быть, уже в комнате, они снова посмотрели исподтишка одна на другую. Сарьетта нервно засмеялась. Им представилось вдруг, будто занавески на окне зашевелились, и это заставило их предположить, что в спальне Флорана происходит борьба. Но фасад дома, разогретый солнечными лучами, по-прежнему был спокоен. Прошло четверть часа невозмутимой тишины; в эти минуты волнение трех женщин возросло до того, что они почувствовали стеснение в груди. Они были близки к обмороку, когда наконец какой-то человек, выйдя из дому, побежал за фиакром. Немного спустя показался Гавар в сопровождении двух полицейских. Лиза, выглянувшая на улицу, поспешила при виде фиакра спрятаться в колбасную.

Гавар был бледен. Наверху его обыскали и нашли при нем револьвер и коробочку с патронами. По грубости комиссара, по движению, которое тот сделал, услыхав его фамилию, торговец живностью понял, что пропал. То была ужасная развязка, о которой он никогда хорошенько не задумывался. Тюильри не простит ему. Ноги у него подкашивались, словно его уже ожидал взвод солдат для расстрела. Все же, выйдя на улицу, Гавар почерпнул в своей страсти к хвастовству достаточно силы, чтобы идти твердым шагом. Он даже улыбнулся в последний раз при мысли, что рынок видит это и что он умрет мужественно.

Между тем к дому подбежали Сарьетта и госпожа Лекёр. Когда они осведомились, что это значит, торговка молочными продуктами зарыдала, а племянница в сильном волнении стала целовать своего дядю. Он крепко обнял ее и успел в это время передать ей ключ, шепнув на ухо:

– Возьми все, а бумаги сожги.

Затем он стал усаживаться в фиакр с таким видом, будто поднимался на эшафот. Когда карета исчезла за поворотом улицы Пьер-Леско, госпожа Лекёр заметила, что Сарьетта старается незаметно спрятать ключ в карман.

– Напрасно, моя милая, – процедила она сквозь зубы, – ведь я отлично видела, как он сунул ключ тебе в руку… Клянусь истинным Богом, я пойду к нему в тюрьму и все расскажу, если ты не поступишь со мной по-родственному.

– Но я, кажется, тетушка, всегда относилась к вам по-родственному, – смущенно улыбаясь, ответила Сарьетта.

– Тогда идем сейчас же к нему. Нечего медлить, не то мы дадим фараонам время обшарить его шкафы.

Мадемуазель Саже, с пылающим взором слушавшая их разговор, побежала за ними следом, семеня коротенькими ножками. Теперь у нее пропал интерес подстерегать Флорана. От улицы Рамбюто до улицы Косонри она держала себя смиренно, была крайне предупредительна и вызвалась даже переговорить сначала с привратницей, госпожой Леонс.

– Посмотрим, посмотрим, – отрывисто твердила ей в ответ госпожа Лекёр.