– Помнишь, как ты плохо чувствовал себя? – продолжала Лиза. – Это оттого, что наши привычки были нарушены. Я очень тревожилась, хотя и не говорила тебе. Я прекрасно видела, что ты худеешь.

– Неужели? – пробормотал колбасник, перестав на минуту рыдать.

– И торговля наша в этом году шла плохо. Нас точно преследовала судьба… Ну перестань, не плачь, увидишь, как все поправится. А тебе следует поберечь себя ради меня и ради нашей дочки. Ты обязан позаботиться о нас.

Кеню месил фарш с меньшим ожесточением. Он снова разволновался, но теперь волнение это было вызвано нежными чувствами, и на огорченном лице Кеню появилась даже слабая улыбка. Лиза чувствовала, что он побежден. Она тотчас позвала Полину, игравшую в лавке, посадила ее на колени к отцу и сказала:

– Полина, ведь твой папа должен быть умницей, правда? Попроси его ласково, чтобы он нас больше не огорчал.

Девочка ласково попросила. Они смотрели друг на друга, обнявшись, громадные, вылезавшие из платьев, – они начинали оправляться от недомогания, которое длилось целый год и только сейчас прекратилось. Широкие круглые лица родителей и ребенка расплывались в улыбке, причем Лиза повторяла:

– Ведь, в сущности, нас только трое, мой толстячок, нас только трое.

Два месяца спустя Флоран был вторично приговорен к ссылке. Эта история вызвала страшный шум. Газеты с жадностью набросились на малейшие подробности, помещали портреты осужденных, рисунки эмблем и шарфов, планы мест, где собиралась вся компания. В продолжение двух недель в Париже только и было толков что о заговоре на Центральном рынке. Полиция сообщала все более и более тревожные сведения; наконец начали говорить, что под всем Монмартрским кварталом были заложены мины. В Законодательном корпусе произошел такой переполох, что центр и правая забыли про злополучный закон о дарственных записях, который недавно вызвал между ними ожесточенный разлад, и примирились. При этом подавляющее большинство подало голос за проект непопулярного налога, и даже предместья не посмели заявить претензии по этому поводу ввиду паники, обуявшей город.

Процесс продолжался целую неделю. Флоран был поражен значительным числом сообщников, которых ему приписывали. Он едва знал шестерых или семерых из двадцати с лишком лиц, сидевших на скамье подсудимых. После чтения приговора ему показалось, что он видит шляпу и невинную спину Робина, медленно удалявшегося с толпой. Логр с Лакайлем были оправданы. Александра присудили к двухлетнему тюремному заключению за то, что он компрометировал себя, как взрослый ребенок. Что касается Гавара, то он, как и Флоран, был приговорен к ссылке. Это было для него ошеломляющим ударом, который поразил его среди последних триумфов во время долгих прений на суде, когда торговец живностью сумел поставить себя на первый план. Истый парижский лавочник дорого поплатился за свою оппозиционную горячность. Две крупных слезы скатились по растерянному лицу этого седовласого мальчишки.

Однажды утром в августе, при пробуждении Центрального рынка, Клод Лантье, слонявшийся, по обыкновению, между прибывавшими возами с овощами, стянув живот красным кушаком, подошел на площади Святого Евстафия к госпоже Франсуа поздороваться. Она сидела на пучках репы и моркови. Ее широкое лицо казалось печальным. Художник был мрачен, несмотря на яркое солнце, которое уже ласкало густо-зеленый бархат капусты, наваленной целыми горами.

– Все кончено, – сказал он, – Флорана отправляют обратно… Пожалуй, он теперь уже в Бресте.

Огородница ответила жестом немой печали. Она медленно развела руками и проговорила глухим голосом:

– Это Париж, это все негодный Париж.

– Нет, я знаю, что это такое: это – скверные люди, – возразил Клод, сжимая кулаки. – Представьте себе, госпожа Франсуа, ведь нет такой глупости, которой они не сказали бы на суде. Помилуйте, дойти до того, чтобы рыться в учебных тетрадях ребенка! Дурачина-прокурор уж размазывал, размазывал эту историю: уважение к невинному детству, с одной стороны, воспитание демагогов – с другой… Я от всего этого буквально заболел. – Клода действительно трясла лихорадка. Съежившись в своем зеленоватом пальто, он продолжал: – Кроткий малый, настоящая красная девушка! Верите, ведь ему сделалось дурно, когда он смотрел, как резали голубей… Я даже рассмеялся от жалости, увидев его между двумя жандармами. Ну, теперь мы уже не встретимся больше; на этот раз он там и останется.

– Надо было послушать меня, – сказала зеленщица после некоторого молчания, – переехать в Нантер и жить там с моими курами и кроликами… Я, видите ли, очень любила господина Флорана, я сразу угадала, что он такой добрый. Мы бы жили вместе припеваючи… Право, это большое горе… Но что станешь делать? Не печальтесь, господин Клод. Приходите ко мне как-нибудь на днях утром кушать яичницу. Я буду вас ждать. – На глазах у нее были слезы. Однако она встала, как мужественная женщина, твердо переносящая невзгоды, и сказала: – Вот тетушка Шантмесс идет покупать у меня репу. Толстуха Шантмесс всегда весела как ни в чем не бывало…

Клод отошел и опять стал бродить по рынку. На горизонте, в конце улицы Рамбюто, белым снопом всходил день. Солнце рассыпало на крыши золотые лучи, разливало потоки света, касавшиеся уже мостовой. И Клод почувствовал пробуждение веселья под звонкими сводами Центрального рынка, в квартале, переполненном горами снеди. То была как бы радость выздоровления, приятная суета людей, которые чувствуют, что с них свалилось наконец невыносимое бремя, давившее им на желудок. Он увидал Сарьетту с золотыми часами: она напевала среди своих слив и земляники, дергая за маленькие усики господина Жюля, одетого в бархатный пиджак. Госпожа Лекёр и мадемуазель Саже прохаживались в крытом проходе; они были уже не такие желтые, а почти румяные и как будто потешались, точно добрые приятельницы, над какой-то историей. В рыбном ряду старуха Мегюден, снова принявшаяся за торговлю, хлопала рыбу, ругалась с соседками, придиралась к новому надзирателю, молодому человеку, которого она поклялась отхлестать; а ее младшая дочь, еще более томная, еще более ленивая, сгребала руками, посиневшими от холодной воды садков, громадную кучу улиток, покрытую слизью, будто серебристыми нитями. Огюст с Огюстиной только что накупили в требушином ряду свиных ножек и с нежным видом новобрачных садились в одноколку, чтобы отправиться в свою колбасную в Монруже. Было уже восемь часов. Воздух успел нагреться, и художник, возвращаясь по улице Рамбюто, увидал Мюша и Полину, игравших в лошадки. Мюш ползал на четвереньках, а Полина, сидя у него на спине, держала его за волосы, чтобы не свалиться. Тень, мелькнувшая на крыше Центрального рынка, на краю водосточной трубы, заставила Клода поднять голову: это были Кадина и Маржолен. Смеясь и целуясь, они жарились на солнце, господствуя над кварталом своими любовными восторгами счастливых животных. Клод погрозил им кулаком. Художник был доведен до отчаяния этим праздничным ликованием мостовой и неба. Он ругал Толстяков, говоря, что они победили. Вокруг него были одни Толстяки, округлившиеся, готовые лопнуть от избытка здоровья. Они приветствовали новую зарю прекрасного пищеварения. Когда Клод остановился напротив улицы Пируэт, зрелище, представившееся его глазам справа и слева, нанесло бедняге последний удар.

Направо, на пороге своего заведения, стояла красавица Нормандка – красавица госпожа Лебигр, как ее называли теперь. Мужу ее удалось наконец присоединить к своей торговле вином продажу табака. Мечта, которую он лелеял уже давно, осуществилась благодаря важным услугам, оказанным им правительству. Красавица Лебигр показалась Клоду великолепной в своем шелковом платье и локонах. Она готовилась сесть за прилавок. Все мужчины квартала приходили к ней покупать сигары и пачки табаку. Она приобрела важный вид настоящей дамы. Позади нее красовалась зала погребка, отделанная заново свежими виноградными гроздьями на нежном фоне; цинковая стойка блестела, а графины с ликером зажигали в зеркале яркие огни. Молодая женщина смеялась, наслаждаясь ясным утром.