Неделю спустя Флоран решил, что пора наконец перейти к действию. Представился достаточно основательный повод к неудовольствию, когда было удобно выпустить на парижские улицы отряды повстанцев. Законодательный корпус, распавшийся на два враждебных лагеря из-за нового закона о дарственных записях, обсуждал теперь проект весьма непопулярного налога, вызывавшего в предместьях громкий ропот. Министерство, опасаясь поражения, боролось изо всех сил. Лучшего предлога к мятежу, пожалуй, пришлось бы долго дожидаться.

Однажды утром, на рассвете, Флоран отправился бродить вокруг Бурбонского дворца. Он забыл там о своих обязанностях надзирателя и до восьми часов осматривал местность, даже не думая, что его отсутствие вызовет возмущение в павильоне морской рыбы. Он обошел все улицы – Лилльскую, Университетскую, Бургундскую, улицу Святого Доминика – и дошел до эспланады Инвалидов, останавливаясь на некоторых перекрестках, измеряя расстояние крупными шагами. Затем, вернувшись на набережную д’Орсей и усевшись на парапет, он решил, что атака будет произведена со всех сторон одновременно: отряды из Гро-Кайю подойдут с Марсова поля, северные секторы Парижа спустятся по улице Мадлен, восточные и южные подступят с набережных или пройдут маленькими группами по улицам Сен-Жерменского предместья. Но Флорана беспокоили находившиеся на противоположном берегу Елисейские Поля с их открытыми проспектами: он предвидел, что там поставят пушки, чтобы очистить набережную. Тогда он значительно изменил в плане детали, обозначая место сражения различных секторов в записной книжке, которую держал в руке. Настоящее нападение, конечно, произойдет с Бургундской и Университетской улиц, тогда как со стороны Сены будет произведена только диверсия. Утреннее солнце, согревшее ему затылок, радостно играло на широких тротуарах и золотило колонны громадного здания, которые были у него перед глазами; а он мысленно уже видел битву, людские гроздья на колоннах, сломанные решетки, наводненный восставшими перистиль; и вдруг на самом верху чьи-то худые руки водрузили знамя.

Флоран медленно возвращался, понурив голову. Нежное воркование заставило его поднять ее. Он заметил, что идет Тюильрийским садом. На лужайке, покачивая шейками, выступала стайка голубей. Флоран на минуту прислонился к кадке с померанцевым деревом, посматривая на траву и на птиц, залитых солнцем. Перед ним тянулась совершенно черная тень каштановых деревьев. На землю спустилась знойная тишина, нарушавшаяся беспрерывным грохотом экипажей вдалеке, за решеткой, со стороны улицы Риволи. Запах зелени очень растрогал Флорана, напомнив ему госпожу Франсуа. Маленькая девочка, бежавшая с обручем, спугнула голубей. Они вспорхнули и уселись рядком посреди лужайки, на мраморной руке античного борца, воркуя еще нежнее и охорашиваясь.

Входя на Центральный рынок со стороны улицы Вовилье, Флоран услыхал голос окликнувшего его Клода Лантье. Художник спускался в подвал павильона с птицей.

– Эй, не пойдете ли вы со мной? – крикнул он. – Я ищу эту скотину Маржолена.

Флоран пошел за ним, чтобы немного забыться, отсрочить еще на некоторое время свое возвращение в рыбный павильон. Клод говорил, что теперь его другу Маржолену нечего больше желать: он обратился в настоящее животное. Художнику хотелось заставить юношу с невинным смехом позировать на четвереньках. Когда Клоду случалось разрывать от злости набросок, он проводил целые часы в компании этого идиота, не говоря ни слова, стараясь уловить его смех.

– Он, должно быть, откармливает своих голубей, – пробормотал художник, – только вот я не знаю, где кладовая Гавара.

Они обшарили весь подвал. Там, в центре, в бледной тени, устроены два водоема. Кладовые предназначены исключительно для голубей. За проволочными сетками к вечеру вечно слышится жалобное воркование, словно тихие голоса птиц в тени густой листвы. Услыхав эту музыку, Клод принялся хохотать. Он сказал своему приятелю:

– Ну разве нельзя побожиться, что все парижские влюбленные целуются в этих кладовых?

Ни один из птичников не был отворен. Клод подумал уже, что Маржолена в этом подвале нет, как вдруг звук поцелуев, и поцелуев звонких, задержал его внезапно у непритворенной двери. Он открыл ее и увидел «это животное», Маржолена, которого Кадина поставила на колени на солому, так что лицо юноши приходилось как раз на высоте ее губ. Она нежно его целовала. Откинув длинные белокурые волосы юноши, девушка целовала его за ушами, под подбородком, вдоль затылка, не спеша снова возвращалась к его глазам, губам, пожирая его лицо быстрыми поцелуями, как какую-то вкусную вещь, которая принадлежала ей и была в ее полном распоряжении. Маржолен покорно стоял так, как она его поставила. Он ничего больше не понимал и только подставлял ей свое тело, даже не боясь щекотки.

– Вот это дело, – сказал Клод, – не стесняйтесь, пожалуйста! И тебе не стыдно, негодница ты этакая, мучить его в этой грязи? У него все колени перепачканы.

– Вот еще! – бесстыдно возразила Кадина. – Это нисколько не мучит его. Он очень любит, когда его целуют, он стал бояться темных мест… Скажи, ведь ты боишься? – Кадина подняла его. Маржолен, проводя по лицу руками, как будто отыскивая на нем только что полученные поцелуи, пробормотал, что боится. А девушка продолжала: – Кроме того, я пришла помочь ему откармливать голубей.

Флоран посмотрел на несчастных птиц. На полках по стенам кладовой стояли рядами ящики без крышек, битком набитые голубями, пестревшими своим черным и белым оперением; лапки их одеревенели. Иногда по этой движущейся пелене пробегал трепет; потом птицы опять сбивались в кучу, и слышно было только их нежное воркование. Возле Кадины стояла полная кастрюля с водой, в которой плавали зерна; девушка брала пищу в рот, вынимала одного голубя за другим и вдувала им корм в раскрытый клюв, а они отбивались и падали на дно ящика, задыхаясь и закатив глаза, опьяненные этим насильно проглоченным кормом.

– Невинные создания, – пробормотал Клод.

– Тем хуже для них, – подхватила Кадина, кончив свое занятие. – Они гораздо вкуснее, когда хорошенько откормлены… Вот через два часа их заставят проглотить соленой воды, чтобы мясо было белее и нежнее, а еще через два часа зарежут… Но если вы хотите посмотреть, как это делается, то у нас есть совсем готовые на убой, с которыми Маржолен начнет сейчас расправляться.

Маржолен понес в ящике с полсотни голубей. Клод с Флораном последовали за ним. Маржолен расположился у одного из водоемов на полу, поставил возле себя ящик и положил на некое подобие цинковой коробки деревянную раму с тонкими перекладинами. Потом он принялся резать птиц. Быстро поворачивая в пальцах нож, юноша схватывал голубей за крылья, ударял рукояткой птицу по голове, чтобы оглушить ее, и вслед за тем вонзал ей в горло острие. Голуби только судорожно вздрагивали, взъерошив перья. Маржолен укладывал убитых в ряд, просовывая их головы между перекладинами деревянной решетки, положенной на цинковую коробку, куда капля по капле стекала кровь. И все это производилось размеренным движением: тук, тук! – удар по черепу рукояткой, которая его раскалывала, взмах руки, ловко схватывавшей живых птиц с одной стороны и укладывавшей мертвых по другую сторону. Однако вскоре Маржолен стал действовать быстрее, повеселев от бойни; глаза у него блестели, и он присел на корточки, как громадный резвящийся дог на задние лапы. Наконец юноша разразился хохотом и принялся подпевать: «Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!» – сопровождая ритмические взмахи ножа прищелкиванием, подражая шуму мельницы, которая, казалось, дробила птичьи головы. Голуби перевешивались через край решетки, словно лоскуты шелка.

– Что, весело тебе, дурачина? – спросила Кадина, в свою очередь смеясь. – Как эти голуби забавны, когда они втягивают головы меж плеч, чтобы спрятать горло… Гадкие, злые птицы! Если бы они могли, то заклевали бы нас.

И, смеясь еще громче над возраставшей лихорадочной торопливостью Маржолена, Кадина прибавила: