– Я тоже пробовала, но не могу резать голубей так быстро… Однажды он переколол в десять минут целую сотню.

Деревянная решетка постепенно наполнялась; слышно было, как в цинковую коробку капает кровь. Тут Клод, обернувшись к Флорану, увидел, что его приятель так сильно побледнел, что он поспешил его увести. Наверху художник усадил беднягу на ступеньку лестницы.

– Ну, что с вами? – сказал он, дружески потрепав Флорана по руке. – Вот вы в обморок падаете, точно женщина.

– Это от скверного запаха в подвале, – пролепетал в некотором замешательстве Флоран.

Голуби, которых насильно заставляли глотать зерна и соленую воду, а потом резали, напоминали ему голубей в Тюильрийском саду, гулявших в своей одежде из атласа с разноцветным отливом по траве, желтой от солнечных лучей. Ему слышалось их воркование на мраморной руке античного борца, в глубокой тишине сада, где под густою тенью каштанов девочки играли в серсо. И тогда, глядя на это жирное белокурое животное, хладнокровно производившее резню, дробя кости рукояткой ножа и вонзая в горло птицы острие, Флоран похолодел; он почувствовал, что сейчас упадет; ноги у него подкашивались, веки опустились.

– Черт возьми! – воскликнул художник, когда Флоран пришел наконец в себя. – Ну, в солдаты вы не годились бы… Хороши же те, что сослали вас в Кайенну. Неужели они вас испугались? Однако, любезнейший, ведь если вы примете когда-нибудь участие в мятеже, то сами побоитесь выстрелить из пистолета, чтобы не убить кого невзначай.

Флоран поднялся, ничего не ответив. Он стал мрачен, и морщины избороздили его лицо, полное отчаяния. Наконец он ушел, предоставив Клоду вернуться в подвал. Сам он направился к рыбному ряду и стал обдумывать план нападения вооруженных отрядов, которым предстояло атаковать Бурбонский дворец. В Елисейских Полях загрохочет пушка, решетки будут сломаны, по ступенькам потечет кровь, на колонны брызнет человеческий мозг. Эта картина сражения быстро промелькнула перед ним. Мертвенно-бледный, он не мог на нее смотреть и закрыл лицо руками…

Когда Флоран переходил улицу Пон-Нёф, ему как будто показалось, что из фруктового павильона выглянул, вытянув шею, бледный Огюст. Подмастерье, должно быть, за кем-то подглядывал; он таращил глаза как дурак и был сильно возбужден. Потом он быстро исчез, бросившись бегом в колбасную.

«Что с ним? – подумал Флоран. – Неужели я напугал его?»

В это утро у Кеню-Граделей произошли очень важные события. На рассвете Огюст, совершенно растерянный, прибежал будить хозяйку, говоря, что пришла полиция арестовать господина Флорана. Затем, еще больше запинаясь, он несвязно сообщил, что Флорана нет дома, он, вероятно, бежал. Красавица Лиза, в ночной кофточке, без корсета, не обращая ни на кого внимания, быстро поднялась в комнату деверя и захватила там фотографию Нормандки, предварительно убедившись, что ее с мужем ничто не компрометирует. Спускаясь по лестнице, она встретила на третьем этаже полицейских. Комиссар попросил ее сопровождать их. Он немного поговорил с ней, понизив голос, и расположился со своими людьми в комнате, посоветовав колбаснице открыть лавку в обычный час, чтобы не вызвать ни у кого подозрения. Ловушка была расставлена.

Во всем происходившем Лизу заботило лишь огорчение, ожидавшее бедного Кеню. Она боялась, кроме того, что если он узнает о приходе полиции, то испортит все дело своими слезами. Поэтому хозяйка взяла клятву с Огюста, что тот не проговорится ни единой душе, а сама вернулась в спальню надеть корсет и рассказала заспанному мужу целую историю. Полчаса спустя она уже стояла на пороге колбасной, причесанная, затянутая, лощеная, с розовым лицом. Огюст как ни в чем не бывало убирал витрину. Кеню показался на минуту на тротуаре, слегка позевывая, разгоняя сон на свежем утреннем воздухе. Ничто не указывало на драму, которая завязывалась наверху.

Но комиссар сам взбудоражил квартал, отправившись с обыском на квартиру Мегюденов в улице Пируэт. Он имел самые точные сведения. В анонимных письмах, полученных в префектуре, говорилось, будто Флоран чаще всего ночует у Нормандки. Может быть, он скрывался там и теперь. Комиссар с двумя подчиненными громко постучался в дверь и потребовал именем закона, чтобы его впустили. Мегюдены только еще вставали. Взбешенная старуха пошла отворять, но моментально успокоилась и стала злорадно улыбаться, узнав, в чем дело. Она уселась на стул, застегивая платье, и при этом сказала:

– Мы люди честные, нам нечего бояться, вы можете произвести обыск.

Между тем Нормандка медлила впускать в свою комнату полицейских, и комиссар распорядился выломать дверь. Красавица Луиза одевалась: грудь ее была раскрыта, великолепные плечи обнажены, зубами она придерживала юбку. Грубое вторжение, которого молодая женщина не могла себе объяснить, взбесило ее: она выпустила юбку и хотела в одной рубашке броситься на полицейских, побагровев скорее от гнева, чем от стыда. Комиссар при виде этой высокой раздетой женщины выступил вперед, заслоняя своих людей, и повторил холодным тоном:

– Именем закона! Именем закона!

Тогда Луиза упала в кресло, истерически рыдая, обессилев, не понимая, чего от нее хотят. Волосы ее распустились, рубашка задралась выше колен; полицейские украдкой поглядывали на нее. Комиссар бросил ей шаль, которая висела на гвозде. Она даже не укрылась ею и принялась плакать громче прежнего при виде того, как чужие люди грубо шарили в ее постели, ощупывали подушки, осматривали простыни.

– Да что же я такое сделала? – пролепетала она наконец. – Чего вы ищете в моей постели?

Комиссар произнес имя Флорана, и тут, при виде матери, остановившейся на пороге спальни, молодая женщина закричала:

– Ах, негодяйка, это она! – и рванулась к ней.

Луиза исколотила бы старуху, но ее удержали и насильно закутали в шаль. Она отбивалась, говоря прерывающимся голосом:

– За кого же меня принимают!.. Этот Флоран никогда не входил сюда, в комнату. Слышите? Между нами ничего не было. Меня стараются оклеветать в квартале, но пусть мне скажут прямо в лицо – тогда вы увидите! Пускай меня посадят потом в тюрьму, мне все равно… Вот еще, какой-то Флоран, не нашла я лучше его! Да я могу выйти замуж за кого вздумаю, так что они лопнут от зависти, эти бабы, которые вас подослали.

Поток слов успокоил ее. Злоба Луизы обратилась против Флорана, который был причиной всего происходившего. Она сказала комиссару, оправдываясь:

– Я ровно ничего не знала, сударь. Он прикидывался таким смиренным, он обманывал нас. Правда, я не хотела слушать разные сплетни, люди так злы… Он приходил давать уроки моему сынишке и тотчас же уходил. Я его кормила, посылала ему в подарок прекрасную рыбу – вот и все. Ну нет, благодарю покорно, теперь я не позволю больше дурачить себя из-за своей доброты.

– Но он, должно быть, давал вам на хранение бумаги? – спросил комиссар.

– Нет, клянусь вам, нет… Ведь мне-то все равно, я вам сейчас бы отдала эти бумаги; приятно ли, сами посудите, что вы перерыли у нас весь дом… Да бросьте же наконец, полно вам шарить!

Полицейские осмотрели каждую вещь и захотели войти в маленькую комнату, где спал Мюш. Разбуженный шумом, ребенок ревел благим матом, вообразив, что пришли его убивать.

– Это комната мальчика, – сказала Нормандка, отворив дверь.

Мюш, совсем голый, бросился на шею матери. Она его утешила и уложила в постель. Полицейские почти тотчас же вышли из комнаты Мюша, и комиссар уже собирался уходить, когда ребенок, еще весь в слезах, шепнул на ухо матери:

– Они заберут мои тетради… Не давай им моих тетрадей.

– Ах, правда, – воскликнула Нормандка, – тут есть тетрадки!.. Постойте, господа, я вам отдам; тогда вы убедитесь, что я ими не дорожу… Вот, в них вы найдете записи, сделанные его рукой. Пускай его хоть повесят – мне наплевать.

Она подала тетради Мюша и прописи. Но мальчик, обозлившись, вскочил и стал царапать мать, которая снова уложила его шлепком; тогда он принялся выть. В самый разгар этой суматохи на пороге комнаты, вытянув шею, показалась мадемуазель Саже. Она вошла, так как все двери были настежь открыты, и предложила свои услуги старухе Мегюден. Старая дева смотрела и слушала, жалея бедных женщин, за которых некому заступиться. Между тем комиссар с серьезным видом просматривал прописи. Читая слова «тиранически», «свободоубийство», «антиконституционный», «революционный», он хмурил брови. Дойдя до фразы: «Когда наступит время, виновный будет низвергнут», комиссар, слегка хлопнув по бумагам, сказал: