В тот день Флоран рано пообедал у Лебигра. Он поджидал Логра: горбун обещал привести к нему отставного сержанта, человека умелого, с которым надо было обсудить план нападения на Бурбонский дворец и ратушу. Надвигалась ночь; с середины дня стал моросить мелкий дождик, и громадный Центральный рынок погрузился в сероватый туман. Контуры зданий выступали черной громадой на рыжеватом пасмурном небе, по которому тянулись, точно грязные тряпки, облака, почти задевая за крыши и как бы зацепляясь и разрываясь об острые шпили громоотводов. Флорану стало грустно при виде слякоти и желтых потоков на мостовой; они словно несли и расстилали сумерки в уличной грязи. Он смотрел, как люди спасались от дождя на тротуарах крытых проходов, как зонтики устремлялись под проливным дождем, а фиакры проносились по опустевшим улицам быстрее, с более звонким стуком. Вдруг небо с одной стороны очистилось. На западе загорелся багровый свет. Тогда в конце улицы Монмартр показалась целая армия метельщиков, гнавшая перед собою взмахами щеток озера жидкой грязи.
Логр не привел сержанта. Гавар отправился обедать к своим знакомым в Батиньоль. Флоран был принужден, таким образом, провести целый вечер с глазу на глаз с Робином. Флоран говорил все время, не переставая, и наконец ему стало нестерпимо грустно. Его молчаливый собеседник только слегка покачивал бородой и каждые четверть часа протягивал руку за кружкой, чтобы глотнуть пива. Соскучившись, Флоран отправился спать. Но Робин, оставшись в одиночестве, не ушел, а продолжал сидеть, задумчиво нахлобучив шляпу на лоб и не сводя глаз со своего стакана. Роза и слуга, мечтавшие запереть погребок пораньше за отсутствием компании в кабинете, должны были прождать добрых полчаса, пока Робин наконец собрался домой.
Флорану в его комнате стало страшно лечь в постель. Он чувствовал, что им овладел приступ нервного расстройства, как случалось иногда, когда его по целым ночам преследовали мучительные кошмары. Накануне он присутствовал в Кламаре на похоронах Верлака, умершего после ужасной агонии. Флорану все еще мерещился узкий гроб, который опускали в землю. В особенности не мог он отогнать от себя образ госпожи Верлак с ее плаксивым голосом, но без малейшего следа слез на глазах. Она не отставала от Флорана, толкуя про неоплаченный гроб и похороны. По ее словам, она не знала, как расплатиться за все, не имея ни гроша в кармане, потому что аптекарь, узнав о смерти больного, потребовал накануне уплаты по счету. Флоран был принужден дать денег на гроб и расплатиться с могильщиками. Когда он собрался уходить, госпожа Верлак смотрела на него с таким убитым видом, что он оставил ей еще двадцать франков.
Эта смерть была для него теперь очень некстати. Вновь поднимался вопрос о месте надзирателя. Его начнут беспокоить, захотят утвердить в должности, а это грозило опасными осложнениями, которые могли поднять на ноги полицию. Флорану хотелось, чтобы восстание вспыхнуло завтра же и позволило ему швырнуть на улицу фуражку с галунами. С тревожными мыслями вышел он на балкон: он надеялся, что дуновение ветерка освежит в эту теплую ночь его горячий лоб. После ливня ветер утих. Темно-синее небо было безоблачно и еще дышало зноем грозы. Омытый Центральный рынок простирал перед ним свою громаду, одинакового цвета с небом, усеянную, подобно ему, желтыми звездочками – огоньками газовых рожков.
Облокотившись на железные перила, Флоран думал, что рано или поздно будет наказан за то, что согласился занять место надзирателя. Это как бы наложило пятно на его жизнь. Он получал деньги из префектуры, сделался отступником, служил Империи, несмотря на клятвы, которые столько раз давал себе в ссылке. Желание угодить Лизе, великодушное использование жалованья, добросовестное исполнение своих обязанностей больше не казались ему достаточно вескими доводами для оправдания его трусости. Если Флоран страдал в этой разжиревшей, слишком упитанной среде, то он заслужил свою муку. Он переживал мысленно проведенный здесь тягостный год: преследование рыбных торговок, отвратительные сырые дни, постоянное несварение желудка – желудка тощего человека, – глухое, быстро возраставшее недоброжелательство, которое он чувствовал вокруг себя. Все это Флоран принимал как кару. Смутный ропот злобы, причины которой он не улавливал, предвещал какую-то неведомую катастрофу, и Флоран заранее подчинялся ей, чувствуя стыд за свою ошибку, требовавшую искупления. Он даже обозлился на себя при мысли о народном движении, подготовлявшемся его руками, и говорил себе, что теперь уже недостаточно чист для успеха этого дела.
Как много мечтал он на этой высоте, блуждая взором по необъятным кровлям павильона! Чаще всего они представлялись ему серыми морями, которые повествовали об отдаленных странах. В безлунные ночи они становились темнее, обращались в стоячие озера, в мрачные воды, зловонные и загнившие. Но ясные ночи преображали их в светлые водоемы; лучи текли по обоим этажам крыш, и громадные цинковые листы казались от этого влажными; свет как бы скользил по ним и скатывался с краев этих необъятных бассейнов, помещавшихся один над другим. Холодная погода сковывала их, замораживала, точно бухты в Норвегии, по которым мчатся конькобежцы, а июньская жара погружала в тяжелый сон. Однажды вечером, в декабре, отворив окно, Флоран увидел, что кровли рынка побелели от снега; их девственную белизну освещало небо ржавого цвета, и на ней не было ни малейшего пятна, ни следа человеческой ноги, как на северных равнинах, уединение которых не нарушается санями; кровли были погружены в величавую тишину, от них веяло нежностью великой природы. И Флоран при каждом превращении этого изменчивого горизонта предавался сладким или жестоким грезам; снег успокаивал его, необъятная белая пелена казалась ему непорочным покрывалом, наброшенным на нечистоты Центрального рынка, а в ясные ночи струящийся лунный свет уносил его в волшебные, сказочные страны. Он страдал только в темные ночи, в знойные июньские ночи, когда перед ним простиралось зловонное болото, стоячая вода проклятого моря. Его преследовал всегда один и тот же кошмар.
Кровли рынка были тут неизменно. Когда Флоран открывал окно и облокачивался на перила, эти кровли заслоняли от него горизонт. Уйдя вечером из павильона, он опять видел перед сном все те же бесконечные крыши. Они загораживали от него Париж, громоздились перед ним, ежеминутно вторгались в его жизнь. В эту ночь кошмар еще страшнее тяготел над Флораном, усилившись от глухой, волновавшей его тревоги. После дождя, который шел днем, рынок был насыщен противной сыростью. Все его зловоние ударяло теперь Флорану в лицо, скатывалось в город, подобно пьянице, который падает под стол, выпив последнюю бутылку. Флорану казалось, что от каждого павильона поднимаются густые испарения. Вдали курился приторным запахом крови мясной и требушиный ряд; из овощного и фруктового ряда несло прокисшей капустой, гнилыми яблоками и отбросами зелени; молочные продукты распространяли в воздухе свое особое зловоние; из рыбного ряда пахло пряной сыростью, а павильон с птицей, у самых его ног, выпускал через башенку вентилятора теплый воздух, противный смрад, клубившийся точно сажа из заводской трубы. Облако всех этих испарений скоплялось над крышами, достигало соседних домов, расползалось и повисало тяжелой пеленой над всем Парижем. Это Центральный рынок разбухал в своем слишком узком чугунном поясе и разжигал избытком поглощенной в вечернюю пору пищи сон объевшегося города.
Флоран услыхал внизу на улице звук голосов и смех счастливых людей. Дверь в подъезде громко стукнула – Кеню и Лиза вернулись из театра. Тогда Флоран, ошеломленный, как бы опьянев от воздуха, которым он дышал, ушел с балкона в смертельном томлении тоски, чувствуя, что над его головой собирается гроза. Его несчастье было там, на этом Центральном рынке, не успевшем остыть после дневного возбуждения. Флоран с силой захлопнул окно, перестал думать об этом растянувшемся в потемках рынке, обнаженном, вспотевшем, с оголенной грудью, выставлявшем свое раздутое чрево и облегчавшемся при звездах.
