В этот значительный для нее час красавица Лиза тщательно причесалась спокойной рукой. Она была полна решимости и даже не вздрогнула, переодеваясь, а глаза ее стали еще строже. Застегивая корсаж черного шелкового платья, изо всех сил натягивая материю полными руками, она припоминала слова аббата Рустана. Молодая женщина вопрошала себя, и совесть говорила ей, что она исполнит сейчас только свой долг. Когда колбасница набросила на широкие плечи ковровую шаль, она почувствовала, что совершает акт высокой честности. Надев темно-фиолетовые перчатки, Лиза приколола к шляпе густую вуаль. Прежде чем выйти, она заперла конторку двумя поворотами ключа; при этом лицо Лизы дышало надеждой, как будто она хотела сказать самой конторке, что теперь она может спать спокойно.
На пороге колбасной стоял Кеню, выпятив белый живот. Он удивился, что жена его так нарядилась и идет куда-то в десять часов утра.
– Ты куда? – спросил он ее.
Она придумала, что отправляется по делу с госпожой Табуро и зайдет в театр «Гетэ» взять билеты. Кеню побежал следом за Лизой и окликнул ее, советуя взять средние места, чтобы лучше было видно. Когда он вернулся в лавку, колбасница направилась к стоянке извозчиков на площади перед Святым Евстафием, села в фиакр, спустила занавески и велела кучеру ехать в театр «Гетэ». Она боялась, что за ней будут следить. Купив билеты, Лиза поехала в здание суда. Тут, у ограды, она расплатилась и отпустила экипаж, после чего направилась тихими шагами по залам и коридорам в полицейскую префектуру.
Здесь колбасница попала в толпу сновавших взад и вперед полицейских и каких-то господ в длинных сюртуках; она дала десять су сторожу, который довел ее до кабинета префекта. Но чтобы попасть к нему на прием, надо было получить пропуск. Наконец посетительницу ввели в тесную комнату, обставленную с роскошью гостиницы. Ее холодно принял угрюмый, весь в черном, толстый, лысый господин, осведомившийся, что ей нужно. Тогда, откинув вуалетку, она назвала свою фамилию и рассказала все начистоту, одним духом. Лысый господин слушал ее, не прерывая, с усталым видом. Когда она кончила, он просто спросил:
– Так вы его невестка?
– Да, – прямо ответила Лиза. – Мы люди честные… Я не хочу, чтобы на моего мужа пало подозрение.
Чиновник пожал плечами, как будто желая сказать, что все это ужасно скучно.
– Видите ли, – заговорил он нетерпеливо, – вот уже больше года, как мне надоедают с этим делом. Донос следует за доносом, ко мне пристают, меня торопят. Вы понимаете, что если я медлю, следовательно, надо выждать. У нас имеются свои основания… Да вот бумаги по этому делу; я могу вам их показать.
Он положил перед Лизой огромную пачку бумаг в синей обложке. Она стала перелистывать их. Это были как бы отдельные главы истории, только что ею рассказанной. Полицейские комиссары из Гавра, Руана, Вернона доносили о возвращении Флорана во Францию. Затем следовало донесение о том, что он поселился у Кеню-Граделей. Другие документы сообщали о его поступлении на службу надзирателем на Центральный рынок, о его образе жизни, о вечерах, проводимых в погребке Лебигра. Ни одна подробность не была пропущена. Ошеломленная Лиза заметила, что эти донесения повторялись и, следовательно, исходили из двух различных источников. Наконец она нашла кучу анонимных писем всевозможных форматов и почерков. Это было уже верхом неожиданности. Она узнала мелкий неразборчивый почерк мадемуазель Саже, доносившей о том, что в отдельном кабинете погребка собираются члены тайного общества. Затем на большом листе засаленной бумаги шли толстые буквы госпожи Лекёр; за ним следовал глянцевитый листок, украшенный желтыми анютиными глазками и покрытый каракулями Сарьетты и господина Жюля. Оба письма предупреждали правительство, советуя остерегаться Гавара. Колбасница узнала также вульгарный слог старухи Мегюден; та повторяла на четырех страницах письма, которое почти невозможно было разобрать, нелепые россказни, ходившие на рынке про Флорана. Но особенно взволновал Лизу бланк ее собственного торгового дома; на заголовке этого листка стояли слова: «Колбасная Кеню-Граделей», а на обороте Огюст предавал человека, в котором видел помеху своей женитьбе.
Чиновник показал госпоже Кеню эти документы, очевидно, не без задней мысли.
– Вы не узнаёте ни одного из этих почерков? – спросил он.
Лиза пробормотала «нет» и встала. Колбасницу душило волнение от всего, что она узнала; она снова опустила вуалетку, стараясь скрыть краску стыда, невольно выступившую у нее на щеках. Ее шелковое платье трещало, темные перчатки скрывались под темной шалью. Лысый господин слегка улыбнулся и сказал:
– Вы видите, сударыня, что доставленные вами сведения немного запоздали… Тем не менее я обещаю, что на ваш образ действий будет обращено внимание. Главное, постарайтесь, чтобы ваш муж ни во что не вмешивался… Тут могут произойти некоторые обстоятельства…
Он не договорил и с легким поклоном приподнялся с кресла. Лиза поняла, что прием окончен, и вышла. За дверью она увидела Логра и Лебигра, которые быстро отвернулись; но она смутилась больше их. Молодая женщина проходила через залы, шла по коридорам, чувствуя, что она словно попала в тенета этого полицейского мирка, и здесь у нее созрело убеждение, что полиция все видит и все знает. Наконец она вышла на площадь Дофина. На набережной Орлож она замедлила шаг; ветерок с Сены освежал ее.
Яснее всего Лиза сознавала бесполезность своего поступка. Ее муж не подвергался никакой опасности. Это доставило ей облегчение, хотя в то же время она чувствовала угрызения совести. Молодую женщину возмущали действия Огюста и трех торговок, которые только что поставили ее в смешное положение. Лиза пошла еще медленнее, следя глазами за течением реки; вниз по зеленой воде плыли плашкоуты, почерневшие от угольной пыли, а вдоль берега закидывали удочки рыболовы. Оказывалось, что не она выдала Флорана. Эта мысль, внезапно пришедшая Лизе в голову, смутила ее. А разве она поступила бы дурно, если бы и выдала деверя? Колбасница встревожилась, удивившись тому, что совесть могла ее обмануть. Анонимные письма, конечно, большая гнусность. Она же, напротив, пошла прямо, назвала свою фамилию, всех выгораживала. И, вспомнив вдруг о наследстве старика Граделя, Лиза заглянула в глубину своей души и поняла, что готова бросить эти деньги в реку, если бы оказалось нужным исцелить колбасную от ее недуга. Нет, она не была скупой, не деньги привели ее туда. Проходя по мосту О-Шанж, Лиза совершенно успокоилась: к ней вернулось ее завидное душевное равновесие. Гораздо лучше, что другие опередили ее в префектуре: теперь ей не придется обманывать Кеню и она будет спать спокойно.
– Ну что, купила билеты? – спросил Кеню, когда она вернулась домой.
Он захотел их видеть и заставил ее объяснить, в каком ряду балкона находились взятые места. Лиза вообразила, что полиция нагрянет, как только она сделает свое заявление, и ее план отправиться в театр сводился только к тому, чтобы ловко удалить мужа, когда придут арестовать Флорана. Она рассчитывала уговорить Кеню поехать с ней на прогулку, что они иногда делали: супруги отправлялись в Булонский лес в фиакре, обедали в ресторане, засиживались в каком-нибудь кафешантане. Но теперь молодая женщина нашла это излишним. Она провела день, как всегда, за прилавком, цветущая и даже более веселая и приветливая, чем обычно, словно только что оправилась от болезни.
– Ведь вот я говорю, что воздух приносит тебе пользу! – твердил Кеню. – Ты сегодня утром прогулялась, и к тебе снова вернулось веселое настроение.
– Ах, поди ты! – сказала наконец Лиза и снова стала серьезной. – Воздух парижских улиц вовсе не полезен для здоровья.
Вечером в театре «Гетэ» они смотрели пьесу «Милосердие Божие». Кеню, в сюртуке, в серых перчатках, тщательно причесанный, все время занимался изучением в программе имен актеров. Лиза, в корсаже с большим вырезом, была великолепна; она опиралась на красный бархатный барьер балкона руками в слишком узких белых перчатках. Мужа и жену глубоко трогали несчастия Марии; командор был действительно отвратительным человеком, а Пьеро вызывал смех, как только появлялся на сцене. Колбасница плакала. Отъезд ребенка, молитва в девичьей комнатке, возвращение бедной сумасшедшей вызвали у нее несколько слезинок, которые она вытерла легким прикосновением платка. Но этот вечер обратился для нее в настоящий триумф, когда, взглянув наверх, она увидела на галерее Нормандку с матерью. Тут колбасница еще более заважничала, послала Кеню в буфет за коробкой карамели и стала небрежно играть перламутровым, обильно позолоченным веером. Рыбная торговка была побеждена; она опустила голову, слушая, что говорит ей потихоньку мать. При выходе обе красавицы встретились в вестибюле лицом к лицу и обменялись неопределенной улыбкой.
