– Я не хотела бы вас пугать, госпожа Кеню, – сказала мадемуазель Саже, – но это становится слишком страшным… Я боюсь, честное слово! Ни за что на свете не говорите никому того, что я вам сообщу. Ведь если они узнают, то перережут мне горло.
Когда колбасница поклялась, что не выдаст ее, старуха рассказала о кусках красной материи.
– Я не знаю, что бы это могло быть. Они лежали целой кучей и были похожи на тряпки, смоченные кровью. Логр – знаете, этот горбун – накинул один кусок себе на плечи. Ни дать ни взять – палач. Наверное, у них опять какой-нибудь заговор.
Лиза не отвечала и, казалось, что-то обдумывала, опустив глаза и играя рукояткой вилки, которой она укладывала в ряд кусочки солонины на блюде. Мадемуазель Саже осторожно продолжала:
– На вашем месте я не была бы так спокойна. Мне захотелось бы разузнать… Почему вы не осмотрите комнаты вашего деверя?
Лиза слегка вздрогнула. Она выпустила из рук вилку и впилась в старуху тревожным взглядом, думая, что та угадывает ее намерение, но мадемуазель Саже продолжала:
– Ведь это, наконец, вполне дозволено… Ваш деверь наделает вам много бед, если вы допустите… Вчера зашла речь о вас у госпожи Табуро. Она ваш преданный друг. Госпожа Табуро говорила, что вы чересчур добры, на вашем месте она давно навела бы порядок.
– Это сказала госпожа Табуро? – задумчиво прошептала колбасница.
– Конечно, и такую женщину, как она, можно послушать. Постарайтесь же узнать, что значат эти красные куски материи, а потом скажите мне – хорошо?
Но Лиза больше ее не слушала. Она как-то неопределенно смотрела сквозь гирлянды сосисок в витрине на маленькие сыры жерве и консервы из улиток. Колбасница, казалось, была поглощена внутренней борьбой. На ее застывшем лице появились морщины. Между тем старая дева стала совать нос в блюда на прилавке, бормоча про себя:
– Ах, вот тут нарезана колбаса… Ведь она непременно высохнет… А эта кровяная колбаса; в ней, наверно, копались вилкой. Надо бы убрать ее, она пачкает блюдо.
Лиза рассеянно отдала ей кровяную колбасу и ломтики копченой, сказав:
– Возьмите, если желаете.
Провизия исчезла в корзинке. Мадемуазель Саже так привыкла к подачкам, что больше уже не благодарила за них. Каждое утро она уносила с собою из колбасной все обрезки. Старуха ушла в надежде получить десерт от Сарьетты или госпожи Лекёр, насплетничав им о Гаваре…
Оставшись одна, колбасница села на скамейку за прилавком, как будто желая обдумать свое решение в удобной обстановке. Целую неделю она не находила себе покоя. Однажды вечером Флоран попросил у Кеню пятьсот франков, конечно как человек, у которого был открыт счет. Кеню отослал брата к жене. Флорану было это неприятно, и голос его слегка дрожал, когда он обратился к красавице Лизе. Но та, ни слова не говоря, не спрашивая, на что ему нужны деньги, поднялась к себе в комнату и принесла требуемую сумму. Она только сказала деверю, что записала эти деньги в счет наследства. Три дня спустя он взял еще тысячу франков.
– Не стоило ему прикидываться бескорыстным, – сказала Лиза однажды вечером Кеню, укладываясь спать. – Ты видишь, как я хорошо сделала, что сохранила его счет… Постой-ка, я еще не записала тысячу франков, выданных ему сегодня.
Она села к письменному столу, просмотрела страницу цифр и прибавила:
– Я правильно поступила, оставив свободное место. Я буду отмечать то, что идет в счет, на полях… Вот увидишь, он растратит все по мелочам. Я уже давно ожидала этого.
Кеню ничего не ответил и улегся в очень плохом расположении духа. Каждый раз, как его жена открывала конторку, откидная доска печально скрипела, раздирая ему сердце. Он даже решил усовестить брата, помешать ему разоряться на Мегюденов; но у него не хватало духу. Через два дня Флоран попросил еще полторы тысячи франков. Логр сказал однажды вечером, что если бы можно было достать денег, то дело пошло бы куда быстрее. На другой день он с восторгом увидел, что слово, брошенное на ветер, принесло ему небольшой сверток золота. Оценщик, посмеиваясь, положил его себе в карман, причем его горб подпрыгивал от радости. С тех пор стали обнаруживаться постоянные нужды: такой-то отдел просил на наем помещения, другому надо было поддержать несчастных патриотов; требовались деньги на покупку оружия, военных припасов, вербовку людей, на подкуп полиции. Флоран готов был все отдать. Он вспомнил о наследстве, и ему пришли на ум советы Нормандки. Он черпал из конторки Лизы, и его стеснял только неопределенный страх, который внушало серьезное лицо невестки. По его мнению, эти деньги не могли идти на более святое дело. Восхищенный Логр щеголял в удивительных розовых галстуках и в лакированных башмаках, при виде которых Лакайль становился мрачным.
– Твой брат перебрал у нас за неделю три тысячи франков, – сообщила Лиза мужу. – Что ты на это скажешь? Очень мило, не правда ли. Если он будет мотать деньги таким образом, его пятидесяти тысяч хватит только на четыре месяца… А старику Граделю понадобилось сорок лет, чтобы скопить свое состояние.
– Сама виновата! – воскликнул Кеню. – Кто тебе велел рассказывать ему о наследстве?
Но жена строго взглянула на него со словами:
– Это его добро; он может все взять… Мне не жаль отдавать ему деньги; мне только хотелось бы допытаться, куда он их девает… Я давно толкую тебе: надо положить этому конец.
– Поступай как хочешь, я не стану тебе мешать, – решил колбасник, которого мучила скупость.
Он искренне любил брата, но мысль о пятидесяти тысячах франков, истраченных в четыре месяца, была для него невыносима.
Основываясь на болтовне мадемуазель Саже, Лиза догадывалась, куда шли эти деньги. Когда старуха позволила себе намекнуть на наследство, колбасница воспользовалась этим случаем, чтобы довести до сведения всего квартала, что Флоран брал свою долю и тратил деньги, на что ему вздумается. На другой день после того, как Лиза узнала о красной материи, она решила действовать. Впрочем, госпожа Кеню еще боролась с собой, глядя на печальный вид колбасной. Свиное мясо висело угрюмо; Мутон, сидя возле банки с топленым салом, топорщил шерсть и смотрел невесело, как кот, которому мешают спокойно заниматься пищеварением. Хозяйка позвала Огюстину, чтобы та заменила ее за прилавком, и поднялась в комнату Флорана.
Наверху, войдя в спальню деверя, она содрогнулась. Чистенькая, детски невинная постель была запятнана кучей красных шарфов, свешивавшихся до полу. На камине, между золотыми бумажными коробочками и старыми банками из-под помады, валялись красные ручные перевязи и пачки кокард, похожие на расплывшиеся капли крови. Затем на всех гвоздях, на сероватом фоне обоев, висели полотнища материи, четырехугольные вымпелы: желтые, синие, зеленые, черные, в которых колбасница узнала значки двадцати отделов. Ребяческая обстановка комнаты словно ужасалась этого революционного убранства. Следы глупой, неуклюжей наивности, оставленные здесь приказчицей, вся эта опрятная белизна занавесок и мебели окрашивалась отблеском пожара, а лица Огюста и Огюстины на фотографии точно помертвели от испуга. Лиза обошла комнату кругом, рассмотрела значки, перевязи, шарфы, не дотрагиваясь ни до чего, точно боясь, что эти ужасные тряпки обожгут ее. Теперь она убедилась, что не ошиблась, – деньги действительно шли на все эти вещи. Для нее подобный поступок был отвратительным, почти невероятным фактом, он возмущал все ее существо. Деньги, заработанные так честно, шли на организацию бунта, на покрытие расходов по бунту! Лиза продолжала стоять, глядя на распустившиеся цветы гранатового дерева на террасе, похожие на кровавые кокарды; она прислушалась к пению зяблика, и оно показалось ей отдаленным эхом ружейных выстрелов. Тут колбаснице пришло в голову, что восстание вспыхнет, пожалуй, на следующий день, а не то и в тот же вечер. Ей привиделись развевающиеся флаги, вереница шарфов, внезапный грохот барабанов, и она быстро спустилась вниз, не остановившись даже для того, чтобы прочесть бумаги, разложенные на столе. Зайдя во второй этаж, Лиза оделась.
