Между тем в колбасной по-прежнему было печально. Флоран изредка еще заходил туда пожать руку брату, невестка хранила при этом ледяное молчание. Время от времени, в воскресные дни, он даже обедал у Кеню-Граделей. Тогда Кеню выбивался из сил, стараясь придать общей беседе оживление; однако обед проходил очень натянуто. Еда не шла ему в горло, и под конец колбасник начинал сердиться. Однажды вечером, после такой семейной трапезы, он сказал жене чуть не плача:
– Да что такое со мной? Как по-твоему, я не болен? Ты не замечаешь во мне перемены? Меня точно давит что-то. И мне грустно, сам не знаю отчего, честное слово… Скажи, что бы это значило?
– Ты, должно быть, не в духе, – отвечала Лиза.
– Нет-нет, это продолжается со мной уже слишком давно, я задыхаюсь… А между тем наши дела идут неплохо, большого горя у меня нет, и живется мне как всегда… Да и ты, моя дорогая, что-то переменилась, как будто приуныла… Если так будет продолжаться, я пошлю за доктором.
Красивая колбасница серьезно посмотрела на мужа.
– Не надо тут никакого доктора, – сказала она, – это пройдет… Теперь у нас дурное поветрие – все в квартале чувствуют себя нехорошо…
И вдруг, как бы уступая порыву материнской нежности, она прибавила:
– Не тревожься, толстячок. Я не хочу, чтобы ты расхворался. Этого еще недоставало.
Жена обыкновенно отсылала его на кухню, зная по опыту, что стук сечек, кипение сала и звон кастрюль возвращали ему веселое настроение. Кроме того, она удаляла его таким путем и от назойливости мадемуазель Саже, проводившей теперь в колбасной все утро. Старуха поставила себе целью запугать Лизу, принудить ее к какому-нибудь решительному шагу. Сначала она добилась откровенности колбасницы.
– Ах, ведь столько на свете злых людей, – начала старая дева, – людей, которым лучше было бы заниматься своими собственными делами!.. Если бы вы знали, дорогая госпожа Кеню… Впрочем, я никогда не осмелюсь повторить вам то, что слышала!
Но колбасница заметила, что это не может ее задеть, и тогда Саже прошептала ей на ухо, наклонившись над ветчиной, которая лежала на прилавке:
– Вообразите, говорят, что господин Флоран вовсе не приходится вам кузеном…
И мало-помалу старуха дала понять, что знает все. Для нее это было только средством держать Лизу в своих руках. Когда же та открыла правду, тоже из тактических соображений, чтобы иметь под рукой человека, через которого можно быть в курсе сплетен квартала, старая дева поклялась, что будет нема как рыба и станет отрицать слышанное от Лизы, хотя бы ей пришлось положить голову на плаху. После того она стала с наслаждением смаковать эту драму. Каждый день мадемуазель Саже сообщала тревожные новости.
– Вам следовало бы принять меры предосторожности, – нашептывала она колбаснице. – Я опять слышала, как две женщины в требушином ряду разговаривали, знаете, о том… Не могу же я говорить людям, что они врут, поймите. Меня подняли бы на смех… Молва так и растет, так и растет, ее больше не остановить. Когда-нибудь тайна должна обнаружиться.
Несколько дней спустя старушонка произвела настоящую атаку. Она прибежала перепуганная, выждала, нетерпеливо жестикулируя, пока посторонние выйдут из лавки, и заговорила шипящим голосом:
– Представьте себе, что рассказывают… Эти люди, которые собираются у Лебигра, накупили себе ружей и только ждут, чтобы начать то же самое, что было в сорок восьмом году. Ну не жалость ли видеть, как господин Гавар, человек достойный, богатый, с хорошим положением, связывается со всяким сбродом!.. Я хотела вас предупредить насчет вашего деверя.
– Это все пустяки, тут нет ничего серьезного, – сказала Лиза, чтобы подстрекнуть ее.
– Ничего серьезного? Прошу покорно! Почему же вечером, когда проходишь по улице Пируэт, оттуда, из погребка, доносится страшный шум? Они, видите ли, совсем не стесняются. Помните, как эта компания хотела сбить с пути вашего мужа? А из окна своей комнаты я вижу, как они изготовляют патроны. Неужели и это пустяки?.. Впрочем, я предупреждаю вас для вашей же пользы.
– Конечно, я вам очень благодарна. Только и выдумывают достаточно много.
– Ну, это не выдумки, к несчастью, нет!.. Да что и толковать, когда весь квартал твердит об этом! Говорят, что если их накроет полиция, то многие пострадают. Вот хотя бы господин Гавар…
Однако колбасница пожала плечами, точно хотела сказать, что Гавар – старый дурак, туда ему и дорога.
– Я говорю о нем, как и о других, например о вашем девере, – продолжала хитрая старуха. – Ведь господин Флоран, кажется, их начальник… Это очень для вас неприятно. Мне от души вас жаль, потому что если полиция явится к вам, то, пожалуй, и господину Кеню несдобровать. Его также арестуют. Два брата – как два пальца на руке.
Красавица Лиза стала протестовать, но тем не менее сильно побледнела. Своими тревогами мадемуазель Саже задела ее за живое. С тех пор Саже угощала колбасницу только рассказами о невинно пострадавших людях, которые попадали в тюрьму единственно за то, что давали у себя приют злодеям. По вечерам, отправляясь в погребок за наливкой из черной смородины, старая дева заготовляла себе наутро целый ворох фактов. Роза вовсе не была болтливой. Но старуха пускала в ход собственные глаза и уши. Она прекрасно подметила особое расположение Лебигра к Флорану, его старания удержать надзирателя у себя, его любезность, так плохо оплачиваемую теми небольшими деньгами, которые тот тратил в погребке. Снисходительность Лебигра тем более удивляла мадемуазель Саже, что ей было известно отношение обоих мужчин к красавице Нормандке.
«Право, можно подумать, – соображала она, – что виноторговец откармливает его на убой… Но кому же имеет он в виду его продать?»
Однажды вечером, когда мадемуазель Саже зашла в погребок, она увидела, как Логр бросился в кабинете на скамейку, говоря, что он обегал все предместья и устал хуже собаки. Она тотчас взглянула ему на ноги: на обуви аукционщика не было ни пылинки. Тогда старуха улыбнулась про себя и, поджав губы, унесла наливку из черной смородины.
Обыкновенно мадемуазель Саже дополняла добытый запас сведений, стоя у собственного окошка. Оно находилось очень высоко над соседними домами и служило ей источником бесконечных радостей. Старая дева располагалась у окна во всякое время дня, как в обсерватории, и следила оттуда за целым кварталом. Сначала она ознакомилась, вплоть до самых мельчайших подробностей меблировки, со всеми комнатами, которые были прямо перед ней, вправо и влево. Она могла бы рассказать, не пропустив ни одной детали, о привычках их обитателей; она знала даже, кто приходит к ним в гости. Затем отсюда у нее открывался вид на Центральный рынок, так что ни одна женщина квартала не могла перейти улицу Рамбюто, не будучи замечена ею. Мадемуазель Саже безошибочно определяла, куда и откуда эта женщина идет, какую несет в корзине провизию; она знала историю этой женщины, знала ее мужа, ее туалеты, ее детей и ее состояние. Вот госпожа Лоре – она дает прекрасное образование своему сыну. А это госпожа Гютен, бедная женщина, которой пренебрегает муж; вот это мадемуазель Сесиль, дочь мясника, такая золотушная, что ее невозможно выдать замуж. И мадемуазель Саже была готова проводить таким образом целые дни, нанизывая услышанные фразы, необыкновенно забавляясь мелкими фактами, не представлявшими ничего интересного. Но с восьми часов вечера она занималась только окном с матовыми стеклами, где вырисовывались черные тени постоянных посетителей кабинета. От нее не ускользнул происшедший раскол и уход Шарве с Клеманс, сухие силуэты которых не показывались больше на молочном транспаранте. В погребке не происходило ни одного события, которого бы ей не удалось разгадать по внезапным и бесшумным движениям рук и голов. Саже сделалась очень проницательной: она отлично умела толковать значение вытянутых носов, растопыренных пальцев, разинутых ртов, презрительно поднятых плеч. Таким путем она следила шаг за шагом за политическим заговором до того внимательно, что каждый день могла сказать, как далеко зашли дела. Однажды вечером ей ясно представилось, какой жестокой будет развязка. Старая дева увидела на бледных стеклах темную тень от револьвера Гавара; громадные контуры пистолета с вытянутым дулом появлялись то тут, то там, точно пистолетов было очень много. Об этом-то оружии она и сообщила госпоже Кеню. Затем другой раз старуха была совсем сбита с толку: она вообразила, что в кабинете изготовляют патроны, увидев, как там мелькали бесконечные полосы материи. На другой день старуха завернула в погребок в одиннадцать часов под предлогом, что хочет попросить у Розы взаймы свечку, и краешком глаза заметила на столе отдельного кабинета кучи полос красной материи, которые ее очень напугали. После того запас ее сведений приобрел еще более значительный характер.
