– Я иногда заходил в их кафе, – сказал Клод Флорану. – Презабавный у них вид, когда, сидя со своими трубками, они толкуют о придворных балах, точно их туда приглашают… Этот малый – знаете, который живет с Сарьеттой – ужасно потешался недавно над Гаваром. Он зовет его дядюшкой… Когда Сарьетта зашла за Жюлем, ей пришлось за него заплатить. С нее взяли шесть франков, потому что Жюль проиграл на бильярде угощение. А ведь красивая девушка эта Сарьетта, верно?
– Э, да вы, я вижу, жуир! – заметил, улыбаясь, Флоран. – Кадина, Сарьетта, ну и другие, надо полагать?
Художник пожал плечами.
– Ошибаетесь, уверяю вас! – отвечал он. – Женщин мне совсем не нужно: с ними такая возня. Я даже не знаю, на что пригодна женщина, мне всегда было страшно подступиться… Прощайте, спокойной ночи. Если вы со временем сделаетесь министром, я стану подавать вам советы касательно украшения Парижа.
Флоран принужден был отказаться от мысли приобрести в его лице послушного ученика. Это его огорчало, потому что, несмотря на благородное ослепление фанатика, он почувствовал наконец вокруг себя атмосферу враждебности, с каждым часом все более сгущавшуюся. Даже у Мегюденов надзиратель стал встречать более холодный прием. Старуха исподтишка посмеивалась; Мюш перестал слушаться; красавица Нормандка смотрела на Флорана с внезапным раздражением, когда, подвигая к нему свой стул, она не могла добиться, чтобы учитель отбросил свою сдержанность. Однажды Луиза сказала Флорану, что она, должно быть, ему опротивела, а он не нашелся, что ей ответить, и только смущенно улыбнулся, так что молодая женщина сердито уселась по другую сторону стола. Флоран лишился также расположения Огюста. Поднимаясь на ночь в свою мансарду, колбасник-подмастерье не заглядывал больше перед сном к нему в комнату. Малый был сильно напуган слухами, носившимися о человеке, с которым прежде он не боялся до полуночи оставаться с глазу на глаз в запертой комнате.
Огюстина взяла с жениха клятву, что он не станет больше позволять себе такой неосторожности. А госпожа Кеню окончательно разозлила обрученных, попросив их отложить свадьбу, пока не освободится комната кузена наверху: хозяйка не хотела уступать новой приказчице чистенькую комнату во втором этаже. С тех пор Огюст стал желать, чтобы «каторжника поскорее законопатили». Он подыскал колбасную, о которой мечтал, хотя и не в Плезансе, а немного подальше, в Монруже. Торговля свиным салом становилась выгодной. Глупенькая толстушка Огюстина говорила, заливаясь ребяческим смехом, что она лично готова переехать. Немудрено, что каждую ночь при малейшем шуме подмастерье просыпался и понапрасну радовался, воображая, что полиция явилась наконец арестовать Флорана.
У Кеню-Граделей об этом совсем не говорили. Между персоналом колбасной установилось молчаливое соглашение не намекать ни одним словом хозяину на то, что ожидало Флорана. Кеню, немного огорченный ссорой между женой и братом, утешался, перевязывая колбасы и занимаясь солением ломтиков сала. Он появлялся иногда на пороге лавки, выставляя свое красное рыло, смеявшееся поверх белизны передника, обтягивавшего живот, и не подозревал, что его появление дает еще больше пищи сплетням на рынке. Колбасника жалели, говорили, что он спал с тела, хотя он был необъятен; другие, напротив, осуждали его за то, что он не похудел от стыда за такого беспутного брата. А Кеню, подобно обманутым мужьям, которые последними узнают о нарушении их супружеских прав, находился в блаженном неведении и бывал трогательно весел, когда останавливал на улице какую-нибудь соседку и спрашивал, как понравился ей купленный у него итальянский сыр или свиной студень. Соседка жалобно глядела, точно хотела утешить его, – как будто все свиньи, мясо которых попало в колбасную, переболели желтухой.
– Что с ними со всеми, чего они смотрят на меня с таким погребальным видом? – спросил он однажды у Лизы. – Уж не кажусь ли я больным, как ты думаешь?
Жена успокоила его, сказав, что он свеж как роза, потому что Кеню ужасно боялся всяких болезней, хныкал и поднимал все вверх дном при малейшем недомогании. Но в большой колбасной Кеню-Граделей действительно становилось мрачно: зеркала тускнели, белизна мрамора казалась ледяною, вареное мясо на прилавке дремало в пожелтевшем жире, в озерах мутного желе. Клод даже зашел туда однажды, чтобы сказать своей тетке, что ее витрина выглядит «совсем скучной». Это была правда. На подстилке из тонких голубых обрезков бумаги страсбургские нашпигованные языки принимали белесоватый, меланхолический оттенок нездоровых языков; добродушные желтые маленькие окорока производили впечатление совсем хилых, а увенчивавшие их зеленые помпоны были как будто бы очень огорчены. Да и покупатели, которые входили в лавку, не могли спросить куска кровяной колбасы, на десять су шпика или полфунта топленого масла, не понизив при этом страдальчески голоса, точно в комнате умирающего. Перед остывшей грелкой вечно торчали две или три плаксивые юбки. Красавица Лиза носила траур по своей колбасной с немым достоинством. Она надевала на черное платье еще более безукоризненные передники; ее чистые руки, стянутые у кистей широкими нарукавниками, ее лицо, еще более похорошевшее от подобающей случаю грусти, ясно говорили целому кварталу, всем любопытным, с утра до вечера совавшим сюда нос, что хозяев постигло незаслуженное несчастье, но что госпоже Кеню известны его причины и она сумеет над ним восторжествовать. По временам колбасница наклонялась, обещая взглядом лучшие дни двум красным рыбкам, также встревоженным и плавающим в явной истоме в аквариуме на витрине.
Красавица Лиза позволяла себе только одно удовольствие. Она без страха гладила теперь рукою атласный подбородок Маржолена. Юноша только что вышел из больницы, с зажившим черепом, такой же толстый и веселый, как прежде, но еще более поглупевший, обратившийся в совершенного идиота. Трещина, должно быть, затронула мозг. Маржолен обратился в животное. Он обладал наивностью пятилетнего ребенка и телом колосса, смеялся, сюсюкал, коверкал слова и повиновался Кадине с овечьей кротостью. Девушка совершенно забрала его в свои руки; сначала она этому удивлялась, а потом почувствовала себя счастливой, оттого что могла делать с этим великолепным животным все, что ей вздумается. Кадина укладывала его в корзины с перьями, тащила с собою гулять, распоряжалась им по своему усмотрению, обращалась с Маржоленом то как с собакой, то как с куклой, то как с возлюбленным. Он принадлежал ей, точно лакомство, точно жирный уголок Центрального рынка, и Кадина пользовалась его золотистым телом с утонченностью кутилы. Но хотя девушка всего добивалась от своего товарища и всюду таскала его за собою, как покорного исполина, она не могла помешать ему заглядывать к госпоже Кеню. Она даже колотила его своими нервными кулачками, а он, по-видимому, оставался нечувствительным к ее побоям. Как только девушка надевала на шею лоток и шла с фиалками на улицу Пон-Нёф или на улицу Тюрбиго, он отправлялся бродить перед колбасной.
– Что же ты не войдешь? – кричала ему Лиза.
Она чаще всего угощала Маржолена корнишонами. Он их обожал и с невинным смехом лакомился ими у прилавка. Красивая колбасница приводила дурачка в восхищение: глядя на нее, он хлопал в ладоши от радости. Потом он принимался прыгать, потихоньку вскрикивая, точно маленький мальчик перед чем-нибудь очень вкусным. Первые дни Лиза боялась, как бы он не вспомнил, что произошло между ними.
– А голова у тебя все еще болит? – спросила она.
Он ответил «нет», покачиваясь всем корпусом, смеясь все громче.
– Ведь ты тогда упал, – тихонько продолжала колбасница.
– Да, упал, упал, упал, – начал он напевать довольным голосом, хлопая себя ладонью по голове.
Затем, по-настоящему приходя в экстаз, Маржолен повторял медленнее, не спуская с Лизы глаз: «Красавица, красавица, красавица». Это очень трогало молодую женщину. Она потребовала у Гавара, чтобы тот оставил юношу у себя. Потом, когда Маржолен оканчивал свою песню смиренной любви, госпожа Кеню нежно гладила юноше подбородок, называла его славным мальчиком. Ее рука медлила, согретая скромным наслаждением; эта ласка снова сделалась дозволенным удовольствием, знаком дружбы, которую колосс принимал совершенно по-детски. Он раздувал немного шею, щурил глаза от приятного ощущения, точно животное, которое гладят. Чтобы оправдать себя в собственных глазах за то вполне пристойное наслаждение, которому она предавалась с Маржоленом, красивая колбасница убеждала себя, что этим она искупает жестокий удар кулаком, которым чуть не убила беднягу в подвале, у кладовых с птицей.
