Кадина и Маржолен познакомились с Леоном, учеником из колбасной Кеню-Граделей. Однажды, когда он нес куда-то по соседству паштет, они увидели, как в темном углу улицы Мондетур мальчик поднял крышку кастрюли и осторожно вытащил пальцами кусок. Подростки с улыбкой переглянулись: они поняли, какого он поля ягода. У Кадины тотчас созрел план удовлетворить наконец одно из своих самых пламенных желаний. Когда она опять встретила Леона с кастрюлей, то сумела так подластиться к нему, что он поднес ей кусок паштета; девочка взяла его, посмеиваясь и облизывая пальцы. Но Кадину постигло некоторое разочарование: она воображала, что угощение это гораздо вкуснее. Однако мальчишка, с хитрой мордочкой лакомки, весь в белом, точно девушка, идущая к причастию, показался ей забавным. Она пригласила его на пиршество, которое устроила среди корзин павильона, где торговали маслом. Они укрылись втроем – она, Маржолен и Леон – в четырех стенах из ивовых прутьев, вдали от людей. Стол был накрыт на широкой плоской корзине. Тут были груши, орехи, белый сыр, креветки, жареный картофель и редиска. Сыр был получен в подарок от одного сыровара с улицы Косонри. Торговец жареным с улицы Гранд-Трюандри отпустил в кредит на два су жареного картофеля. Остальное – фрукты, креветки, редиска – было наворовано по всем углам рынка. Угощение удалось на славу. Леон, в свою очередь, не захотел оставаться в долгу и, в благодарность за приглашение к завтраку, угостил новых знакомых в час ночи ужином в своей комнате. Он подал холодную кровяную колбасу, ломтики других колбас, кусок соленой свинины, корнишоны и гусиное сало. Всем этим его снабдила колбасная Кеню-Граделей. С тех пор так и пошло: тонкие ужины следовали за изысканными завтраками, приглашения за приглашениями. Три раза в неделю происходили интимные пиршества в темном углу за корзинами и в той мансарде, откуда Флоран в бессонные ночи слышал до рассвета заглушенное чавканье и юный смех.
С тех пор любовь Кадины и Маржолена нашла себе еще новый приют. Парочка была совершенно счастлива. Маржолен изображал любезного кавалера: он уводил подругу в отдельный кабинет – грызть неспелые яблоки и сердцевину сельдерея в каком-нибудь темном углу подвалов. Однажды он украл копченую селедку, и они с Кадиной с наслаждением съели ее на крыше павильона морской рыбы, у края водосточной трубы. На рынке не было ни одного темного закоулка, где бы Маржолен и Кадина не скрывали своих нежных трапез влюбленных. Квартал – ряды ларьков, наполненных фруктами, пирожками, консервами, – перестал быть для них недоступным раем, перед которым блуждал их голод лакомок, раздразненный подавляемым желанием. Мимоходом они протягивали руку к лоткам и ухитрялись стащить где сливу, где горсть вишен, где кусок трески. Они запасались провизией также на рынке, наблюдая за проходами между прилавками с разными товарами, подбирая все, что падало, зачастую даже нарочно сбрасывая корзины, толкнув их как бы невзначай плечом. Несмотря на это мародерство, страшные счета у торговца жареным с улицы Гранд-Трюандри все росли. У этого торговца жареным, чья лавчонка упиралась в покосившийся, расшатанный дом, продавались вареные ракушки, плавающие в прозрачной воде в больших фаянсовых мисках, мелкая камбала, желтая и сухая под слишком толстым слоем теста, и потроха, варившиеся на слишком медленном огне с края плиты, и жареные селедки, черные, обуглившиеся, твердые, как дерево. Иной раз Кадина успевала задолжать до двадцати су за неделю; долг угнетал ее; ей нужно было продать бесчисленное множество букетиков фиалок, потому что она совершенно не могла рассчитывать на Маржолена. К тому же Кадине приходилось платить Леону любезностью за любезность; она даже немного стыдилась, что не могла угостить его хоть каким-нибудь мясным блюдом. А он уже тащил чуть ли не целые окорока. По привычке мальчишка прятал все себе за пазуху. Поднявшись вечером из колбасной в свою комнатку, он вытаскивал из-под рубашки куски колбасы, ломтики паштета из печенки, свертки со свиной кожей с окороков. Ни хлеба, ни питья при этом не полагалось. Однажды во время ночной пирушки Маржолен заметил, что Леон целует Кадину во время еды. Это его рассмешило. Он мог бы убить тщедушного мальчишку ударом кулака; но Маржолен нисколько не ревновал Кадину, он относился к ней как к доброй старинной приятельнице.
Клод не присутствовал на этих пиршествах. Поймав однажды Кадину на месте преступления, когда она воровала свеклу и прятала ее в маленькую корзиночку с сеном, он выдрал молоденькую цветочницу за уши и назвал негодяйкой. По его словам, это было верхом гадости; но тем не менее художник против воли восхищался этими чувственными животными, вороватыми и жадными, которые наслаждались всем, что валялось, подбирая крошки, упавшие со стола исполина.
Маржолен поступил к Гавару, радуясь, что там ничего не надо делать, а только выслушивать бесконечные рассказы хозяина. Кадина продавала букеты, привыкнув к ругани старухи Шантмесс. Маржолен и Кадина все еще жили как дети, не ведая стыда и совершенно наивно предаваясь порокам. Они взросли, как цветы, из той жирной почвы рыночного квартала, где даже в сухую и ясную погоду не выводилась жидкая черная грязь. Девушка в шестнадцать лет и юноша в восемнадцать отличались чисто детским бесстыдством, поступая как маленькие дети, которые не стесняясь поднимают рубашонку у тротуарной тумбы. Между тем Кадину обуревали тревожные мечты, когда она бродила по улице, вертя пальцами букетики фиалок, точно это было веретено. И Маржолен тоже испытывал томление, которого не мог себе объяснить. Он бросал иногда свою подругу, убегал с прогулки, не приходил на угощение, чтобы пойти взглянуть на госпожу Кеню сквозь зеркальные окна ее колбасной. Она была так красива, так дородна, так кругла, что при виде ее Маржолену становилось необыкновенно хорошо. В ее присутствии он чувствовал сытость, точно поел и выпил что-то очень вкусное, а уходя, уносил с собой желание увидеть ее вновь, желание настоятельное, как голод и жажда. Так продолжалось целые месяцы. Сначала Маржолен почтительно поглядывал на колбасницу, как на витрины в бакалейных и фруктовых лавках; потом, когда они с Кадиной начали воровать, Маржолен стал мечтать при виде красавицы Лизы о том, как приятно было бы обнять ее полную талию и жирные плечи; для него это было так же заманчиво, как запускать пальцы в бочонки с оливками и в ящики с сушеными яблоками.
С некоторых пор он стал видеть госпожу Кеню каждое утро: она проходила мимо лавки Гавара, останавливаясь на минуту поболтать с торговцем живностью. Колбасница вздумала сама ходить на рынок – для того, говорила она, чтобы ее меньше обворовывали. На самом же деле ей хотелось вызвать Гавара на откровенность. В колбасной Кеню-Граделей он был осторожен, а в своей лавке ораторствовал и болтал о чем угодно. Лиза решила узнать от него в точности все, что происходило в погребке Лебигра, потому что мадемуазель Саже, ее тайная полиция, внушала ей мало доверия. Таким путем она выпытала у неисправимого болтуна много непонятных вещей, которые очень напугали ее. Через два дня после объяснения с мужем в супружеской спальне колбасница вернулась с рынка очень бледная и знаком попросила Кеню следовать за ней в столовую. Затворив дверь, Лиза сказала ему:
– Твой брат, видно, хочет отправить нас на эшафот!.. Зачем ты скрыл от меня то, что тебе известно?
Кеню уверял, что ровно ничего не знает. Он дал великую клятву, что больше не ходит к Лебигру и впредь никогда туда даже не заглянет. Пожав плечами, Лиза продолжала:
– И хорошо сделаешь, если не хочешь погубить себя… Флоран, наверное, замешан в какую-нибудь скверную историю, – я чувствую это. Я только что достаточно узнала. И мне нетрудно догадаться, что его ждет. Он вернется на каторгу, ты понимаешь?
Затем после небольшого молчания колбасница снова заговорила более спокойным тоном:
– Ах, несчастный! Ведь здесь, у нас, ему было так хорошо; он как сыр в масле катался и мог бы опять сделаться честным человеком, имея перед глазами одни хорошие примеры. Но нет, это уж у него в крови; он сломит себе шею со своей политикой… Я хочу положить этому конец – слышишь, Кеню? Помни, я тебя предупредила.
