Она сделала ударение на последних словах. Кеню, склонив голову, ожидал приговора.
– Во-первых, – продолжала жена, – он перестанет пользоваться у нас столом; достаточно, что мы даем ему ночлег. Он получает жалованье, пускай кормит себя сам.
Кеню хотел возразить, но Лиза не дала ему произнести ни слова и повысила голос:
– Иначе выбирай между ним и нами. Клянусь, если он останется здесь, я уйду от тебя вместе с дочерью. Скажу тебе напрямик: этот человек способен на все; он явился сюда, чтобы расстроить нашу семейную жизнь. Но я этого не допущу и поверну все по-своему, можешь быть уверен… Итак, ты слышал: или он, или я.
Она оставила онемевшего мужа и вернулась в колбасную. Там с приветливой улыбкой красивая колбасница отпустила покупателю полфунта паштета из гусиной печенки. Лиза искусно сумела вызвать Гавара на спор о политике, в пылу которого тот сболтнул, что она еще увидит, какие будут дела: они всё ниспровергнут, и достаточно двух решительных людей, таких, как ее деверь и он сам, чтобы началась перепалка. Это и была та скверная история, о которой говорила Лиза; она подозревала какой-то политический заговор, на который постоянно намекал торговец живностью с таинственным видом и многозначительными улыбками, заставлявшими многое угадывать. Лиза уже представляла себе, как к ним врывается шайка полицейских, захватывает колбасную, затыкает ей, Кеню и Полине рот и бросает их всех в подземелье.
Вечером, за обедом, хозяйка держала себя с ледяной холодностью; она не потчевала Флорана и даже сказала несколько раз:
– Удивительно, как много хлеба мы стали съедать с некоторых пор.
Флоран наконец понял. Он почувствовал, что с ним обращаются как с родственником, от которого хотят избавиться. Последние два месяца Лиза заставляла его ходить в старых брюках и сюртуках Кеню; а так как он был настолько же худ, насколько его брат жирен, широкое платье болталось на нем как на вешалке. Невестка давала ему также старое белье младшего брата, двадцать раз починенные носовые платки, истрепанные полотенца, простыни, годные только на тряпки, рваные рубашки, растянутые животом Кеню и до того короткие, что они могли служить Флорану только в качестве фуфаек. Вообще, его перестали окружать мягкой предупредительностью, как в первое время. Все домашние только пожимали плечами, следуя примеру хозяйки. Огюст с Огюстиной поворачивались к Флорану спиной, а маленькая Полина с жестокостью избалованного ребенка в глаза осуждала его за пятна на платье и дыры в белье. В последние дни Флоран особенно страдал за столом, не осмеливаясь есть, потому что заметил, как мать и дочь смотрят на него, когда он отрезает себе хлеба. Кеню сидел, уткнувшись носом в тарелку, стараясь не поднимать глаз, чтобы не вмешиваться в происходящее. Тогда Флорана стал мучить вопрос, как ему уйти. Целую неделю он обдумывал фразу, в которой хотел сказать, что больше не будет обедать дома, но у него не хватало духа произнести ее.
Этот мягкий от природы человек, живший иллюзиями, боялся оскорбить брата и невестку отказом от их стола. Ему понадобилось два месяца, чтобы заметить затаенную неприязнь Лизы, да и то бывали минуты, когда он боялся ошибиться, находя, что она очень добра к нему. Бескорыстие доходило у него до забвения собственных нужд; оно перестало уже быть добродетелью, перейдя в крайнюю степень – равнодушие, полное обезличение. Даже чувствуя, что его мало-помалу вытесняют из дома, Флоран ни разу не вспомнил о наследстве дяди Граделя, об отчете, который хотела представить ему невестка. Впрочем, он заранее обдумал свой бюджет: из денег, которые госпожа Верлак оставляла ему от его жалованья, и из тридцати франков за урок, что ему раздобыла красавица Нормандка, чудак рассчитывал тратить восемнадцать су на завтрак и двадцать шесть на обед. Этого было вполне достаточно. Однажды утром он наконец решился объясниться с родными; новый урок послужил ему благовидным предлогом, и он заявил, что ему невозможно являться в колбасную к завтраку и обеду. Эта с трудом придуманная ложь заставила его покраснеть; при этом Флоран прибавил в извинение:
– Вы не должны на меня сердиться: мой ученик свободен только в это время. Я стану где-нибудь закусывать, а по вечерам буду заходить к вам посидеть.
Красавица Лиза встретила заявление деверя очень холодно, что смутило его еще больше. Она не хотела ему отказывать, чтобы ее ни в чем не могли обвинить, и предпочла выждать, пока Флорану самому надоест быть в тягость родным. Теперь он уходил, она благополучно избавлялась от него, а потому избегала всякого проявления дружеского участия, которое могло бы удержать Флорана. Однако младший брат не выдержал и воскликнул, немного взволнованный:
– Не стесняйся, обедай где хочешь, если тебе это удобней! Ты ведь понимаешь, черт возьми, что мы не выживаем тебя! А по воскресеньям заходи иногда к нам пообедать.
Флоран поспешил выйти. На сердце у него было тяжело. После ухода деверя у красавицы Лизы не хватило духу упрекнуть мужа в малодушии за это приглашение на обед по воскресеньям. Она торжествовала; теперь наконец она могла свободно вздохнуть в столовой светлого дуба. Молодая женщина готова была выкурить жженым сахаром запах безнравственной худобы, который она чувствовала вокруг. Впрочем, Лиза держалась оборонительной тактики. К концу недели ее беспокойство возросло. Теперь она видела Флорана лишь изредка по вечерам, а потому ей стали мерещиться всякие ужасы: адская машина, изготовленная наверху, в комнате Огюстины, или сигналы, которые подавались с балкона и служили призывом к постройке баррикад в квартале. Гавар напустил на себя загадочную мрачность и по целым дням оставлял лавку на попечение Маржолена; когда же его о чем-нибудь спрашивали, он только качал головой. Красавица Лиза решила выяснить, что это значит. Она узнала, что Флоран взял однодневный отпуск и намеревается провести его с Клодом Лантье у госпожи Франсуа в Нантере. Так как он хотел отправиться из города рано утром и вернуться только к ночи, колбасница решила пригласить Гавара к обеду в надежде, что вкусная еда развяжет ему язык. Однако все утро она не могла нигде найти торговца живностью. После полудня госпожа Кеню снова пошла на рынок.
Маржолен сидел в лавке один. Он дремал там по целым часам, отдыхая от продолжительных прогулок. Обыкновенно юноша усаживался, протянув ноги на другой стул и прислонившись головой к маленькому шкафу у задней стены. Зимой его восхищала выставленная дичь: дикие козы, подвешенные вниз головой, с перебитыми передними ногами, связанными поверх шеи; ожерелья из жаворонков, гирляндой обвивавшие лавку, точно украшения дикарей; крупные рыжие зайцы, крапчатые куропатки, водяная птица цвета серой бронзы; рябчики из России, которые привозятся в овсяной соломе, перемешанной с древесным углем, и фазаны, великолепные фазаны, с ярко-красным хохлом, зеленой атласной шейкой, плащом из золота с чернью и с огненного цвета хвостом, волочащимся по земле наподобие шлейфа придворной дамы. Все эти перья напоминали Маржолену Кадину и ночи, проведенные внизу, в набитых мягким пухом корзинах.
В тот день красавица Лиза застала юношу среди живности. Погода стояла теплая; в узких проходах павильона веял ветерок. Лизе пришлось наклониться, чтобы увидеть Маржолена, забившегося в дальний угол лавки, под выставленным сырым товаром. Сверху, с крючьев железной перекладины, свисали жирные гуси, зацепленные за вытянутую длинную шею с кровавыми ранами; их громадное округлое брюхо алело, точно нагое тело, сквозь тонкий пух, выделяясь среди белизны хвоста и крыльев, напоминавшей белье. Ниспадая с той же перекладины, висели кролики с серой спинкой – лапы их были раскинуты, уши заложены назад, словно перед большим прыжком, пушистый серый хвост торчал кверху, а мордочка с оскаленными острыми зубами и помутившимися глазами смеялась смехом мертвого животного. На прилавке ощипанные цыплята выпячивали мясистую грудку с натянутой на кости кожей; на ивовых плетенках лежали, тесно прижавшись друг к другу, голуби, с голой и нежной кожей невинных созданий; утки, с более грубой кожей, растопыривали перепончатые желтые лапы; три превосходные индюшки с зашитым горлом, с синеватыми пятнышками на ощипанном животе, точно на свежевыбритом мужском подбородке, спали на спине, распустив хвосты черным веером. Возле них были разложены на тарелках потроха – печень, пупок, шея, лапки, крылья, – а на овальном блюде лежал ободранный и выпотрошенный кролик, раскорячив лапы, с окровавленной головой, с распоротым брюхом, в котором виднелись почки; вдоль спины до самого хвоста текла струйка крови и капля за каплей окрашивала белесоватую поверхность фарфора. Маржолен даже не вытер доски для разрубания мяса, возле которой еще валялись кроличьи лапки. Он полузакрыл глаза, окруженный грудами живности, наваленной на трех полках внутри лавки; битая птица лежала там в бумажных обертках наподобие букетов – бесконечные ряды подогнутых ног и выпуклых грудок смутно обрисовывались под бумагой. Среди всей этой снеди крупное белое тело Маржолена, его щеки, руки и могучая шея с рыжеватым пушком напоминали нежное мясо откормленных индюков и толстое брюхо жирных гусей.
