То были большие прогулки. Кадина бродила одна со своими букетиками фиалок; она любила уходить подальше, посещала некоторые магазины, которые ей особенно нравились. Так, ее необыкновенно восхищала булочная Табуро, где целая витрина была занята кондитерскими изделиями; девушка шла по улице Тюрбиго, возвращалась по десяти раз, чтобы пройти мимо миндального печенья, сент-оноре, саваренов, сдобных лепешек, фруктовых тортов, баб, пирожных с кремом и со сбитыми сливками. Она в умилении останавливалась перед вазами с печеньем, миндальными крендельками и мадленами. Булочная была очень светлая, с широкими зеркальными окнами, мрамором, позолотой и ящиками для хлеба из фигурного железа; в другом окне наклонно стояли продолговатые глянцевитые хлеба, упиравшиеся одним концом в хрустальную полочку, а вверху поддерживаемые медной перекладиной. Из булочной распространялась приятная теплота свежевыпеченного теста, от которой Кадина вся расцветала, когда, поддавшись искушению, она входила купить себе булочку за два су. Другая лавка, против сквера Дезинносан, возбуждала в ней жадное любопытство и разжигала пыл неудовлетворенных желаний. Это была паштетная. Кадина останавливалась, любуясь обыкновенными паштетами, паштетами из щуки и паштетами из гусиной печенки с трюфелями. Замечтавшись, она долго стояла перед ними, говоря себе, что надо когда-нибудь попробовать эти прелестные вещи.
У Кадины были свои часы кокетства. Тогда она мысленно покупала себе великолепные наряды на выставке «Французских фабрик», которые пестрили площадь перед церковью Святого Евстафия громадными кусками материй, висевшими, развеваясь, от антресолей до самого тротуара. Рыночные торговки в грязных передниках стояли перед витриной, где выставлены были туалеты, в которых им предстояло щеголять в воскресный день, а Кадина, которую немного стеснял ее лоток, щупала шерстяные материи, фланели и бумажные ткани, чтобы хорошенько оценить их добротность и мягкость. Она намеревалась купить себе платье из яркой фланели, из ситца с разводами или из красного поплина. Иногда ее выбор останавливался на каком-нибудь остатке, выставленном в витрине и красиво собранном рукою приказчика, – ее привлекала нежная шелковая материя небесного или яблочно-зеленого цвета, которую она мечтала отделать розовыми лентами. По вечерам Кадина шла взглянуть на ослепительную игру драгоценных камней у крупных ювелиров на улице Монмартр. Эта страшная улица оглушала ее грохотом бесконечной вереницы экипажей. Девушку немилосердно толкали в толпе; но Кадина продолжала стоять, устремив взгляд на великолепие витрин, сверкавших при свете целого ряда фонарей, подвешенных снаружи у магазинов. Сначала шла матовая белизна и яркий блеск серебра: карманные часы, цепочки, столовые приборы, положенные крест-накрест, кубки, табакерки, кольца для салфеток, гребни, размещенные на этажерках; но больше всего нравились Кадине серебряные наперстки, расставленные на фарфоровой горке под стеклянным колпаком. А по другую сторону, в зеркальных стеклах, отражался желтый блеск золота. Длинные цепочки спускались сверху целым занавесом, отливая красными молниями; маленькие дамские часики, обращенные к зрителю крышкой, напоминали своей круглой формой и блеском упавшие на землю звезды; обручальные кольца были нанизаны на тонкие прутья; браслеты, брошки, драгоценные уборы сверкали на черном бархате открытых футляров; в перстнях, разложенных на большой четырехугольной доске, вспыхивали синие, желтые, фиолетовые огоньки, а со всех этажерок свешивались в два или три ряда серьги, крестики и медальоны, придавая краям хрустальных полочек вид богатой бахромы со скиний. Отблеск всего этого золота, точно яркий луч солнца, освещал улицу до середины мостовой. И Кадине чудилось, будто она приближается к чему-то священному, входит в императорскую сокровищницу. Она подолгу созерцала тяжеловесные драгоценности, соответствовавшие вкусам рыбных торговок, прилежно прочитывая цены, проставленные крупными цифрами на ярлычках у каждого предмета. Наконец Кадина решила приобрести серьги с подвесками из поддельного коралла в виде груш, прикрепленных к золотым розам.
Однажды утром Клод застал ее в экстазе перед парикмахерской на улице Сент-Оноре. Она с глубокой завистью рассматривала выставку накладных волос. Сверху струились гривы, мягкие хвосты, расплетенные косы, локоны, ниспадавшие дождем, трехэтажные валики – целый поток шелковистых и жестких волос: пылающих рыжих прядей, толстых черных жгутов, блеклобелокурых локонов и, наконец, седых шевелюр для шестидесятилетних влюбленных модниц. Внизу в картонных коробках дремали скромные пучки, английские букли, напомаженные и причесанные шиньоны. А в этой рамке, в глубине своеобразной часовни, под растрепавшимися кончиками подвешенных волос, вращался манекен женщины. Он был задрапирован вишнево-красным шарфом, заколотым медной брошкой в углублении между грудей; голова манекена была в очень высоком подвенечном уборе из тюля, приподнятого ветками флердоранжа; лицо улыбалось, светлые стеклянные глаза были обрамлены чересчур длинными торчащими ресницами, восковые щеки и плечи словно потемнели от загара и копоти от газовых рожков. Кадина ждала, пока манекен со своей застывшей улыбкой повернется к ней; радость ее росла по мере того, как в окне обрисовывался профиль и красавица медленно поворачивалась слева направо. Клод пришел в негодование. Он стал тормошить Кадину и спросил, что она тут делает перед этой мерзостью, перед «дохлой девкой, подобранной в морге». Он возмущался при виде этой трупной наготы, этого безобразия с претензией на красоту, говоря, что теперь таким образом причесываются только женщины известного сорта. Но Кадину трудно было разубедить: она находила манекен очаровательным. Потом, вырываясь от художника, который тянул ее за руку, и ероша с досады свои курчавые черные волосы, она указала ему на громадный рыжий хвост, должно быть вырванный у какой-нибудь здоровенной кобылы, и наконец созналась, что ей ужасно хотелось бы купить эти волосы.
Во время больших прогулок, когда Клод, Кадина и Маржолен бродили втроем вокруг Центрального рынка, в конце каждой улицы перед ними вырастал то один, то другой край чугунного исполина. Это были неожиданно открывавшиеся виды, странные архитектурные перспективы, тот же самый горизонт, но беспрерывно меняющийся под разными углами зрения. Клод оборачивался, особенно на улице Монмартр, миновав церковь. Издали рынок, видневшийся теперь сбоку, приводил его в восторг. Глазам представлялись большая аркада и высокие, распахнутые настежь ворота; дальше высились павильоны с двумя этажами кровель, беспрерывными рядами жалюзи и громадными шторами – точно это были профили домов и дворцов, нагроможденных друг на друга, Вавилонская башня из металла, легкая, как индийские постройки, опоясанная висячими террасами, воздушными коридорами и летучими мостами, переброшенными над пустотой. Друзья постоянно возвращались сюда, к этому городу, возле которого они кружили, не будучи в состоянии удалиться от него и на сотню шагов. Их охватывало приятное тепло, царившее после полудня на Центральном рынке. Вверху жалюзи затворены, шторы спущены, воздух в крытых проходах дремлет, там сгущаются серые потемки, пересеченные желтыми полосами солнечного света, падающего из продолговатых окон. Из рядов доносится приглушенный говор; на тротуарах гулко раздаются шаги редких прохожих, занятых своим делом, а носильщики с бляхами сидят рядком на каменных выступах по углам павильонов и, сняв толстые башмаки, обтирают и перевязывают натертые ноги. Это – сон отдыхающего колосса, прерывающийся порою пением петухов из подвалов с птицей. Трое приятелей часто ходили смотреть, как нагружают пустые корзины на телеги, которые каждый вечер являются за ними, чтобы отвезти их обратно к отправителям. Корзины, помеченные черными буквами и цифрами, лежат целыми горами против экспедиционных контор на улице Берже. Их устанавливали симметрично одну на другую. Но когда куча на телеге достигала высоты второго этажа, работнику, остававшемуся внизу, приходилось бросать с размаху целую стопу корзин, а другой, стоявший на возу, растопырив руки, на лету подхватывал корзины. Клод, любивший силу и ловкость, наблюдал целыми часами за полетом ивовых плетенок и хохотал, когда от слишком сильного размаха они перелетали через воз на середину мостовой. Он обожал также тротуар улицы Рамбюто и улицы Пон-Нёф, на углу фруктового павильона, где идет мелочная торговля. Художника восхищали овощи, разложенные под открытым небом на столах, обтянутых влажными черными тряпками. В четыре часа солнце зажигало весь этот зеленеющий уголок. Клод шел по рядам, с любопытством рассматривая пестрые головы торговок; молодые, с волосами, покрытыми сеткой, уже огрубели от суровой жизни; старухи, прятавшие под желтыми фуляровыми чепцами покрасневшие морщинистые лица, гнулись в три погибели. Кадина и Маржолен отказывались идти дальше за Клодом, завидев издали старуху Шантмесс, которая грозила им кулаком, взбешенная тем, что они опять вдвоем и бьют баклуши. Подростки присоединялись к художнику на противоположном тротуаре. Там, через улицу, он находил великолепные сюжеты для картин: мелочных торговок овощами под огромными полинялыми зонтами, красными, синими, фиолетовыми, привязанными к палкам. Эти зонты казались на площади какой-то грядой холмов, а мощные, разжиревшие фигуры женщин рдели в зареве яркого заката, алые тона которого догорали на связках моркови и репы. Какая-то торговка, неряшливая столетняя карга, укрывала три жалких кустика салата под дырявым зонтиком из розового шелка, обратившимся в лохмотья.
