— Вот, — гордо продемонстрировал он свое сооружение. — Бар готов, можно разливать.

Мы отдали старику всю коробку — пусть распоряжается, — а сами подсели к столу.

— Значит, вы трое суток жили в сарае у Прокофия Ивановича? — спросила я. — Так?

— Угу, — отозвался боцман.

Его челюсти целиком и полностью были заняты пережевыванием пищи, и прерывать этот процесс Яков Ефимович не собирался. Еще не прожевав как следует один кусок, он тут же засовывал в рот другой, а за ним третий и так далее. Боцман до такой степени оголодал, что запихивал в себя все подряд, кажется, даже не ощущая вкуса. Фира же в это время уже расковырял все шоколадные яйца и разлил содержимое по рюмкам. С водкой у него оказалось три рюмочки, столько же с коньяком, в остальных была всякая сладкая дребедень от ликера до рома с переходом через херес. Эти изыски боцману не подходили, но ему их никто и не предлагал. Фира сразу же подсунул ему под нос рюмку с водкой, пододвинул тарелку с солеными огурцами и, подняв шкалик с чем-то бордово-тягучим, предложил тост за знакомство. При этом он со значением посмотрел сначала на Марту Теодосовну, а потом на своего друга.

— Угу, — согласился боцман и, опрокинув рюмочку, захрумкал ее огурцом.

Водка произвела с Яковом Ефимовичем положительную метаморфозу — он наконец обрел способность к разговору, а не только к жеванию.

— Ух! — первое, что он сказал. — Хорошо! — и добавил: — Как часто мы не ценим плодов цивилизации, пока жизнь не лишит нас их. И всего-то каких-нибудь трое суток без первого, а я уже готов душу продать за тарелку борща.

Тетка Марта с готовностью налила боцману полную тарелку борща и плюхнула туда столовую ложку сметаны.

— Да что уж вы, Яков Ефимович, — запричитала она, — да к чему уж вы... душу-то. Я вам и так налью. — И она опрометью метнулась на кухню еще за какой-то закуской.

Прикончив борщ, боцман достал из кармана носовой платок и, вытерев им вспотевшее лицо, сказал:

— Я почему в амбаре-то оказался... Мы ведь с другом в Германию поехали, за машинами. Денег подсобрали. Я даже свои старые «Жигули» под это дело продал. Но все равно не хватило и пришлось подзанять. Но не в этом дело. Купили мы с Петром билеты на автобус, чтобы, значит, подешевле было, — пояснил он, — самолетом-то дорого, ну и поехали. А по дороге наш автобус ночью тормознули и заставили дань платить. Одно слово — мафия. Ну все скидываться начали — доллары собирать. А Петька ж свое кровное ни в жизнь не отдаст... Ну и сцепились они... Ну и я тоже... — Боцман потрогал фингал под глазом. — Короче, бандюки эти все у нас с Петькой отобрали. Подчистую. Спасибо, что еще живыми оставили. Ну и куда после этого ехать? Повернули назад. Петька домой подался, а мне куда? Домой нельзя — Светка велела на все лето сюда ехать. Денег нет — все деньги бандиты отобрали. Что делать? Как быть? Ну добрался сюда кое-как, побродил по округе, потом забрался в сарай соседа вашего, — кивнул он тетке Марте, — и решил перекантоваться там до лучших времен. Подожду, думаю, присмотрюсь, а там видно будет. Хорошо, что хоть Фиру в огороде удалось подстеречь. Он меня по ночам в дом пускал и подкармливал.

— Ну вот вам и объяснение вашего привидения, — повернулась я к тетке Марте. — Вот кто ваш рассольник съел и котлетами закусил. А вы все «нечистая сила, нечистая сила!»

Мы дружно рассмеялись, а боцман громче всех. Он так самозабвенно гоготал, что я испугалась, как бы соседи не приняли его смех за артобстрел и снова не прибежали бы к нам на подмогу. Но, к счастью, боцман быстро угомонился и, хлопнув еще одну рюмочку водочки, продолжил свой рассказ. А мы с Лялькой стали слушать его с повышенным вниманием.

— И странные же у вас тут творятся дела, — сказал Яков Ефимович, отправляя в рот большой кусок сала.

— А что такого странного вы здесь увидели? — спросила я.

— Да-да, — тут же присоединились все остальные, — что?

Боцман отодвинул от себя пустую тарелку, откинулся на спинку стула и, вновь утерев платком вспотевшее лицо, начал рассказывать.

-— Я по ночам по большей части не спал — промышлял насчет провизии. — Кстати, это я у вас молоко стащил, — признался он тетке Марте, — и одеяло тоже. — Оно там в сарае лежит. — Боцман хотел показать на сарай Прокофия Ивановича, но не сориентировался и махнул рукой в сторону леса. Впрочем, это было не важно, все и так всё поняли.

— Ну так что же такого странного вы здесь увидели? — снова спросила я.

Боцман поерзал на стуле, выбирая более удобное положение, потом вновь склонился к столу и, понизив голос, сообщил:

— Всю первую ночь я почти что не спал — холодно было. Это я потом, уж извиняйте, стащил одеяло у вашей соседки и подушку тоже. А в ту ночь холод был страшный. Днем-то уже тепло, как летом, а ночи еще очень холодные.

От воспоминаний о холодной ночи Яков Ефимович передернулся и опрокинул для сугреву еще одну рюмочку из тех, что выставил на медном подносе Фира. Он никак не мог подойти к сути дела, и это начинало нервировать.

— Ну так что там ночью-то было? — снова спросила я, теряя терпение.

Боцман кивнул, но снова потянулся к рюмкам. Однако, вовремя опомнившись, что непозволительно частит с выпивкой, убрал руку под стол и, слава богу, продолжил свой рассказ.

— Так вот, всю первую ночь я практически не спал и даже не столько от холода, сколько оттого, что мимо сарая все время кто-то шастал. Туда-сюда, туда-сюда.

Мы с Лялькой переглянулись. Рассказ боцмана становился все интереснее и интереснее.

— И кто же это был? — спросила я.

— Да сосед ваш...

— Толстый, бритый?

— Не-е, длинный, вислоусый.

— А, так это Прокофий Иванович, — догадалась тетка Марта.

— Ну может быть, — согласился боцман. — Только чего это ему не спится по ночам?

Я-то знала, отчего ботанику по ночам не спится, но поднимать эту тему не стала. Зачем бедную женщину смущать?

А боцман между тем продолжал:

— В общем, что ни ночь, то по саду все время кто-нибудь мотался, прямо спасу не было. А вчера и вовсе в сарай зашли. И, судя по разговору, это были не хозяева и не соседи, а совершенно посторонние люди.

Мы с Лялькой замерли в ожидании.

— Ну-ну, — подбодрила я боцмана, — и о чем же они говорили?

Но тут, как назло, в разговор влез вездесущий Фира.

— Нет, ты погоди, — остановил он друга. — Если они... ну я не знаю, кто там к тебе зашел... Ну так если они зашли, то как же они тебя не увидели?

— Так я в сено зарылся, — гордо объяснил боцман. — Лежал тихо, как мышь, не дышал даже. Все боялся, как бы они меня не учуяли.

— Что они собаки, что ли, чтобы тебя в сене чуять?

Я в раздражении махнула на старика рукой.

— Фира, умоляю, не отвлекай Якова Ефимовича по пустякам. Он и без тебя никак до сути дойти не может.

— Да какие же это пустяки, — не согласился Фира. — Это...

Я строго взглянула на старика, и на какое-то время он заткнулся.

— Так вот, — продолжил боцман, — лежу я, значит, в сене, не дышу и слушаю. И знаете, что я услышал?

Мы все придвинулись ближе к боцману и превратились в слух.

— Что???

— Один другому говорит...

— Так к тебе мужчины, что ли, заходили? — опять встрял Фира.

О, господи! Я готова была его убить.

— Ты, говорит, коробку эту боссу отвези, а я, говорит, здесь пока побуду. Если, говорит, коробка опять не та, сразу же возвращайся. Дело надо до конца добить. Босс хорошие бабки обещал.

Мы с Лялькой понимающе переглянулись. Еще бы! За тридцать тысяч долларов любой не поскупится.

— А что за босс такой, не говорили? — поинтересовалась я. — Как зовут, к примеру?

Я впилась глазами в боцмана. Вдруг он сейчас назовет имя Макса, и тогда рухнут все мои надежды на прекрасное будущее. Но боцман ничего такого не сказал.

— Не-а, — протянул он, — имен не называли, сказали только, что из Москвы.

«Тьфу ты, черт возьми, — чертыхнулась я про себя, — все-таки из Москвы...»

Однако плохие мысли о Максе все же пока от себя гнала.