“Тогда у тебя тем больше причин взять с собой несколько охранников”, - сказал Менедем. “Если люди, с которыми ты собираешься вести дела, хотят убить тебя, потому что ты иностранец ...”

“Никто не говорил, что хочет убить меня”, - вмешался Соклей. “И я согласился взять с собой несколько моряков, помнишь? Тебе лучше помнить - и тебе тоже лучше помнить, на что ты согласился. Правда?”

“Да, о наилучший”, - мрачно ответил Менедем,

Менедем был в угрюмом настроении, когда они с Соклеем возвращались в гавань с рыночной площади Саламина. Никаких прелюбодеяний, никаких шансов на прелюбодеяние до конца парусного сезона? Он был близок к тому, чтобы пожалеть, что позволил своему глупому кузену уйти одному и дать себя убить. Это послужило бы ему на пользу, не так ли?

Поразмыслив над этим, Менедем неохотно - очень неохотно - вскинул голову. Ему действительно нравился Соклей, почти по-отечески, и они могли бы заработать много денег на бальзаме Энгеди, если бы смогли доставить его обратно в Элладу, не платя финикийским посредникам.

Все равно,.. “Жертвы, которые я приношу”, - пробормотал он.

“Что это?” Спросил Соклей.

“Не бери в голову”, - сказал ему Менедем. “Мне пришлось бы объяснить моему отцу - и твоему, - как случилось, что я потерял тебя из-за бандитов, а это доставит больше хлопот, чем того стоит. Тогда хорошо, что ты отправляешься с охраной ”. И если мне случится заплатить за это определенную цену, я заплачу за это определенную цену, вот и все.

Затем Соклей указал на странное строение слева и спросил: “Что это?” совершенно другим тоном.

“Почему ты спрашиваешь меня?” Менедем, в свою очередь, спросил: “Я не знаю. Хотя выглядит это, конечно, забавно, чем бы это ни должно было быть, не так ли?” Чем больше он смотрел на нее, тем более странной она тоже казалась. “Что-то вроде святилища?”

“Уму непостижимо”. Соклей тоже уставился на нее. Основание сооружения было из сырцового кирпича, а над ним возвышалась насыпь из чего-то похожего на древесный уголь. Статуи мужчины, женщины и троих детей окружали странное сооружение. Соклей обычно был застенчивым человеком, но любопытство могло сделать его смелым. Он встал перед проходящим саламинцем и спросил: “Прошу прощения, но не могли бы вы сказать мне, что это за здание?”

“Вы не знаете?” - удивленно спросил местный житель. Но когда Менедем и Соклей оба вскинули головы, он сказал: “Ну, конечно же, это кенотаф короля Никокреона”.

“О, чума!” Менедем щелкнул пальцами, злясь на себя. “Я должен был подумать об этом. Птолемей заставил его покончить с собой, когда тот захватил Кипр, не так ли? Итак, никакого царя Саламина больше нет, Соклей, Два или три года назад это было бы так. Я услышал об этом на Родосе ”.

“Да, ты этого не сделал”, - сказал саламинианин. “Не только Никокреон был создан для того, чтобы убить себя, но также жену и отпрысков. Памятник, который вы видите здесь, воздвигнут в память о них всех. Прощайте”. Он пошел дальше.

“Птолемею не нравится убивать людей, ” заметил Менедем, “ возможно, по его мнению, нет никакой вины за кровь, если он заставляет их убивать себя. Полемайос в прошлом году на Косе, и Никнкркон здесь тоже. Осмелюсь сказать, что Полемайос сам напросился на это, хотя, в любом случае, я бы никогда не доверил ему прикрывать мою спину ”.

“Клянусь египетским псом, Никокреон тоже этого добился”, - сказал Соклей, его голос внезапно стал диким. “Я забыл, что заставил его сделать Птолемей, но это было и вполовину не то, чего он заслуживал”.

“Почему?” Спросил Менедем. “Я никогда даже не слышал о нем, пока на Родос не пришел слух, что он покончил с собой. Жизнь слишком коротка, чтобы следить за каждым маленьким кипрским корольком, который появляется на свет”.

“Жизнь никогда не бывает слишком короткой, чтобы за чем-то уследить”, - сказал Соклей.

Менедем мог бы поспорить, что его кузен сказал бы что-нибудь в этом роде. Он возразил: “Ты тот, кто забыл, что Никокреон мертв, там, сегодня утром”.

Соклей покраснел. “Ну, мне не следовало этого делать. То, что он сделал, заслуживает того, чтобы его запомнили, независимо от того, отслеживаешь ты обычно такие вещи или нет”.

“Теперь ты разбудила мое любопытство”, - сказал Менедем. “Что он сделал, моя дорогая?”

“Он брошенный негодяй, который замучил Анаксархоса из Абдеры до смерти”, - ответил Соклей. Менедем, должно быть, выглядел озадаченным, потому что Соклей продолжил: “Анаксархос был философом из школы Демокрита”.

“О, я слышал о нем”, - ответил Менедем с некоторым облегчением. “Парень, который говорит, что все состоит из крошечных частиц, слишком маленьких, чтобы их можно было еще больше разрезать - атомов, верно?” К его облегчению, Соклей опустил голову. Менедем сказал: “Хорошо, Анаксархос последовал за ним. Что потом?”

“Анаксархос был человеком, который говорил то, что думал. Однажды, когда Александр был ранен, Анаксархос указал на рану и сказал: ‘Это кровь человека, а не бога’. Но Александру он понравился, и он не обиделся. Никокреон был другим”.

“Ты дразнилка, ты знаешь это? Если бы ты была гетерой, у тебя было бы больше клиентов, чем ты знала бы, что с ними делать, учитывая то, как ты обещаешь, но на самом деле мало что даешь”. Менедем ткнул своего двоюродного брата в ребра.

“Если бы я был гетерой, все мужчины с воплями разбежались бы, и я не имею в виду из-за моей бороды”, - ответил Соклей. “Я знаю, как я выгляжу”.

За Менедемом много ухаживали до того, как у него выросла борода. Никто не обращал ни малейшего внимания на его высокого, неуклюжего кузена с лошадиным лицом. В то время и с тех пор Соклей разыгрывал хорошую игру, изображая безразличие. Но в глубине души это, должно быть, раздражало. Здесь, десять лет спустя, Менедем увидел, как это выходит наружу. Он сделал вид, что открыто этого не замечает. “Никокреон был другим, вы говорите? Как? Что этот - Анаксагор? -сделал?”

“Анаксархос”, - поправил Соклей. “Анаксагор тоже был философом, но давным-давно, во времена Перикла”.

“Хорошо, Анаксархос”, - любезно сказал Менедем, довольный, что отвлек своего кузена от мыслей о себе. “Что он сделал, чтобы дорогой Никокреон разозлился на него?”

“Этого я не знаю, не совсем, но, должно быть, это было что-то особенное, потому что Никокреон придумал для него особую смерть”, - ответил Соклей. “Он бросил его в большую каменную ступу и забил до смерти железными молотами”.

“Фе!” сказал Менедем. “Это скверный способ уйти. Хорошо ли умер философ?”

“Анаксархос? Я должен так сказать”, - сказал Соклей. “Он сказал саламинийцу: ‘Иди вперед и поколоти мое тело, ибо ты не можешь поколотить мою душу’. Это привело Никокреона в такую ярость, что он приказал вырвать язык Анаксархоса, но Анаксархос откусил его прежде, чем палач смог добраться до него, и выплюнул его в лицо Никокреону. И так ты видишь, моя дорогая, Никокреон, возможно, отделался лучше, чем заслуживал, когда Птолемей приказал ему покончить с собой. Если бы я был тем, кто отдавал приказы...”