И вот…

— Как? Вы уходите?..

Она посмотрела в окно, рядом с которым они сидели и едва попрощавшись, пошла к выходу…

— Мне надоел этот спектакль, — сверкнула она глазами.

Ничего не понимая, он бросился за ней:

— Но мы не можем же вот так?.. Мы увидимся? Мы можем увидеться?..

От никелированной стойки истошно закричала про Пушкина буфетчица. В канун двухсотлетия всплыла расхожая приговорка о том, кто будет за всё платить — солнце русской поэзии?

Он стал рассчитываться, а когда выскочил на улицу, Мария уже шла вниз по тротуару. Её ждала машина с открытой дверцей. Еще мгновение и она уедет.

— Постойте! — крикнул он, не отдавая себе отчета в том, что делает. — Стойте же!

Мария обернулась. Он ее догнал. Её лицо странно переменилось.

— Я вас чем-то обидел?

— Нет.

— Но все-таки?.. — Она молчала, тогда он пошел напролом. — Я могу надеяться на встречу с вами?

— Ты получил мое письмо?

Он ошеломленно смотрел на нее. Письмо?.. Ты?.. Какое письмо?..

— Мэри, прошу, мы очень и так запаздываем! — донеслось из машины не совсем по-русски.

— Прощайте… — Мария пошла к машине.

Имя, произнесенное на английский манер, что-то всколыхнуло в нем, что-то было у него с английским, какое-то… Письмо-о! Мария! М.! Точно!..

Фомин чуть не разбил себе голову об асфальт — какой же он идиот!..

— Да! — закричал он, еще не понимая, еще не в силах поверить. — Получил!.. Это ваше?!

Она уже открывала дверцу машины, но остановилась. Он видел, как она разочарованно темнела лицом, по мере того, как понимала, что он не знает, о чем говорит, не знает, кто она и вообще никакого письма не получал — выдумывает, чтобы хоть как-то задержать ее.

— Мэри, извини, люди будут иметь неприятности нас ждать!..

Человек в машине нервничал и перешел на английский:

— Mary, he said he might leave soon!..

Фомин понял, что сейчас она исчезнет из его жизни навсегда. Хлопнула дверца, и стало подниматься стекло.

— Я жду вас здесь, на углу! — крикнул он, показывая на часы у светофора на перекрестке. — С завтрашнего дня!

Мария ничего не ответила, а через секунду машина обиженно обдала Фомина выхлопным газом.

М… МА… МАР… Мой милый маг, моя Мария…

Он встал под часы, как к жертвеннику — со страхом и надеждой. Когда же перекресток опустел и на нем не осталось никого, он как приговоренный в полной темноте поплелся в казино, что подмигивало ему вывеской уже несколько часов подряд: М… МА… МАР… МАРС… МАРСО, — и снова, как заклинание: М… МА… МАР… Он счел это за знак: она придет, непременно! В течение трех дней…

Это же он загадал, поставив все фишки на цифру три, причем, поставил намеренно опрометчиво, до того, как раскрутили рулетку. «Если проиграю, придёт!» — полыхало у него в голове.

Это была картинка: гладкое зеленое поле с крапинками одиночных ставок и над всем этим желтый столбик измены фишек Фомина. Крупье, в зеленом клубном пиджаке, выразительно посмотрел на него. Только самоубийц мне не хватало, говорила его физиономия.

— Все на три? — уточнил он неприязненно, и приготовился метнуть шарик совсем в другой сектор, что в общем-то не фокус для профессионала.

— И придет, как прохожий, бедность твоя, и нужда твоя, как разбойник, — продекламировал Фомин с обезоруживающей улыбкой рыжего.

И рука крупье дрогнула, может быть, он вспомнил свое первое посещение цирка и битого перебитого беднягу клоуна, который хотел только одного — чуда.

— Три! — сокрушенно объявил крупье.

«Не придет!» — ужаснулся Фомин и к великому облегчению персонала стал ставить немыслимые комбинации. Но продолжал выигрывать. Не-придет-не-придет-не-придет, стучал шарик, даря ему выигрыши. Он пил, и бросал фишки, не глядя, в сторону поля, а они приносили ему новые и новые деньги.

В какой-то момент, возможно, под утро, появилась Вера в компании мужа, и тот украл у него удачу, избавиться от которой Фомин уже и не чаял. Придет, облегченно понял он, и они долго и замысловато «веселились» сначала за столом, потом в зале для стриптиза, потом в кабинетах с Саломеями и семью покрывалами… потом еще где-то.

Доктор не сразу вычислил Фомина. В казино ему сказали, учтиво, но непреклонно, что на такие вопросы здесь не отвечают, но он чувствовал, что Фомин был тут, и напустив на себя вид скучающего бездельника продолжал расспросы, как бы между прочим, у обслуги — за ломберным столом, за рулеткой, за стойкой бара. Официант, приняв заказ, слегка разговорился: был такой рыжий, но ушел. Куда, с кем — знать не знаем, и не желаем, не школа. Мимо носа халдея проплыл стольник с лукавым Франклином. «Но спросите у штрипок… /Франклин уплыл в неведомые глубины/… он возле них крутился». Пришлось Доктору посмотреть еще и убогую стриптизную программу, подержать на коленях всех девочек из strip-teamи развесить на их трусиках купюры, чтобы освежить их память.

— Но вы правда его друг? — спросила его Аня, студентка из Подольска, у которой грудки задорно торчали, розовыми поросятами, вверх и в стороны. — А то он хороший!

— А этот, как вы выговорите… Ефим? — он до этого здесь не появлялся?

— Не-а… может, раньше и был, я здесь месяц всего…

Анечка хлебала суп, девочек держали на скудном пайке и она торопилась воспользоваться любопытством Доктора. От фруктов и мороженного она отказалась, и так холодно — «супа хочу, борща!..» Стриптизерки или «штрипки» долго здесь не задерживались — два, три, максимум четыре месяца и они уходили искать лучшей «Долли».

— А его спутница? Как её звали, кстати? Не Вера?

— Не знаю, пепельная такая, губы лиловые… Нет, тоже не помню, чтобы была.

— Она нюхала?..

Анечка стеклянно уставилась на него, Доктор пододвинул к тарелке еще одну купюру…

— Это сверх всего! И за два последних вопроса.

— Да, нюхала. А кто сейчас не нюхает?!

— Естественно. И его спутница?

— Андрона? Не-а… она другая.

— Красивая? Как та?

— Понимаете… — Аня покраснела неизвестно от чего, может, от горячего украинского борща. — Они обе в своем роде. Но пепельную я могу представить здесь, у шеста, да где угодно! А вот ее… не знаю…

Представить можно все, подумал Доктор, но вот то что происходит на самом деле, представить порой действительно невозможно.

— Так все-таки он что-нибудь еще говорил, уходя?.. — Доктор пристально посмотрел на Аню, придавив ногтем нос Франклина на бледно-зеленой сотенной купюре.

— Не-а, он был такой странный… и ушел внезапно. Они стол сняли.

— То есть, выиграли? Он?

— Сначала он, а потом эта парочка… и довольно много.

— Хорошо, Аня. Вот вам мой телефон, вот телефонная карта, как только кто-нибудь из них четверых появится здесь, сразу же звоните мне. Немедленно! И я вам дам тысячу долларов. Вы поняли?

— Тысячу? — ахнула Аня. — Да я и так…

— Не надо так, он стоит больше!

— Я это сразу поняла. Он такой бедный!.. — У Анечки навернулись слезы. — С ним что-нибудь будет?

— Поживем — увидим! Главное, не забудьте позвонить!

Доктор бросился на поиски.

Огромная, как вагон, машина резко затормозила рядом с ними, испугав старуху попрошайку, дверь распахнулась и грубый голос спросил из глубины салона:

— Куда?

— Все туда же! — ответил Ефим, втискивая Фомина на заднее сиденье.

«Марсо» — отразилось красным неоном на стекле закрывающейся двери машины. В салоне сильно пахло чьей-то бедой и погоней. «Она!» Неверным сознанием, он ухватился за эту мысль.

— А где Мария?

— Сейчас будет тебе и Мария, и Иосиф, и хлев с яслями! — сказал Ефим.

— Газу! — приказал он водителю, и Фомина вдавило в спинку сиденья.

Машина рванула с места, словно самолет на взлете. Последнее, что он помнил — Вера повалилась на него на крутом повороте и хохотом губ закрыла ему рот, он задохнулся…

— Готов?

— Да он всегда готов, давай!