Но вечер уже был. Полный и поздний.

Метрдотель, поняв, что среди этих сумасшедших нормальный только Доктор, прижал его в углу с требованием оплатить не только счет, но и предполагаемый ущерб от свободы поведения его друзей. Цифра, требуемая им за «либер стайл», оказалась пятизначной, поэтому компания поехала к американскому посольству. Только там может отдохнуть настоящий сумасшедший, поделилась Вера своими планами. «Там все наши», узнали они еще, «и мы им покажем». «Им» это американцам, а «нашими», по приезде, оказались «жирики, коммики, гомики и скины».

— Кто-кто?.. — Доктор явно не успевал за сменой декораций в политическом театре. — Комики?

— Коммунисты — коммики, разве вы не знали?.. Жаль отменили прямые трансляции из думы. Оказывается, есть доктора рабочих наук!..

Толпа под разноцветными огнями мигалок была густо обрамлена силами милиции, спецназа и сосредоточенными мужчинами в костюмах, и с наушниками. Мужчины коротко бросали команды в оцепление и снова, сдержанно кивая, слушали чьи-то наставления; все движения их были исполнены затаенной силы и власти. Со стороны посольства ждали атаки и на некоторых бойцах было по два бронежилета; губы спецназовцев шевелились, то ли повторяя инструкцию, то ли пересчитывая толпу, то ли молясь за ее здоровье.

Все остальные, то есть митингующие и зеваки (последних, в стране политических экспериментов, оказалось как всегда больше), были настроены весело и скандально. Сами от себя они ничего не ожидали, кроме мата, который хорошо и густо бодрил не только протестующих, но и правоохранителей. Вновь прибывающие вливались в эту разношерстную толпу, гудящую в сгущающейся темноте, как разогнавшийся в тоннеле поезд и растворялись в ней, становясь народом.

Силы демократические, кого здесь только не было!.. И все кричали. Где-то вверху (это казалось благодаря мегафону) вопил Жириновский. Политическая жизнь России без него, все равно, что цирк без клоуна, порой и страшноватого в своем коверном кураже. Граждане хотят услышать от него то, о чем мечтают на кухне: растреляем! посадим! вымоем ноги (в Индийском океане)! И все станет хорошо, однозначно!.. Нет проблем, все проблемы для клоуна решаются легко: каждой бабе — по мужику, каждому мужику — по бутылке, каждой бутылке — по приемному пункту, каждому приемному пункту — по бабе! И все это на сизо-багровом фоне национал-дебилизма.

Жириновский что-то кричал в мегафон, стоя на машине, громкоговоритель фонил от глушилок со стороны посольства и обилия радиоаппаратуры, но по реакции людей вокруг, было ясно — Америке кердык, немедленно и однозначно!

Об этом же, но не так громко, шумели и другие демонстранты. Плакаты коммунистов были конкретны и скучны: «Позор НАТО!», «США — мировой жандарм», некоторые с тайной рифмой многоточия: «НАТО, иди на…!»

Зато в устных выражениях не стеснялся никто. «Отсосу-уут!» — взрывалось над толпой. Кричалось и читалось что-то обязательно-оскорбительное про Ельцина, Чубайса и Березовского. Составлялся список: как и в каком порядке их повесят.

Непонятно было, как здесь оказались гомосексуалисты. Что их привело сюда — тайный ли смысл, который они вкладывали в цветастый лозунг «все люди братья»? Или оргиастический запах казарм, что плотно струился над спецназом? Или неведомый еще ход истории? Как бы то ни было, призывы их, начертанные на плакатах и транспарантах, были скорее двусмысленными, чем угрожающими, даже как бы приглашающими.

«НАТИК, иди ты в жо…!» — зазывающе гласил один плакат, сверкая многоточием. Другой был тоньше, если не переводить, а воспринимать на слух: «Kissmyass, US!» Музыка аллитерации!.. В разгар перестройки один издатель сообщил Фомину, что все художники — пидоры (художники в широком смысле, понимаете, добавлял он). Было много разговоров, что искусство, мол, вообще, двигается только благодаря однополой любви.

Сами голубые вели себя скромно, дефилируя с провокационными плакатами по периметру бурлящей толпы, поближе к спецназу, не рискуя вливаться в ряды натуралов по обеим сторонам дефиле, но бросая туда кокетливо-испуганные взгляды…

Фома слышал, как Доктор, где-то сзади, уговаривал Мини не отставать, но та, моментально растеряв ресторанный кураж, жалась к омоновцам, не понимая, что это самое опасное место при заварушке. Ледяное изумление, с которым она разглядывала нарядных геев, расшвыривало их в стороны. Вера крейсером рассекала толпу, словно искала кого-то. Они еще умудрялись сохранять единое целое.

Вдруг что-то стрельнуло, кто-то истошно закричал, толпа заволновалась и в неё врубился омон, раздавая удары направо и налево, пресекая. Фома получил дубинкой по голове, по спине и еще раз по голове, и все только потому, что стоял столбом на пути. Его бы забрали, но непредсказуемая динамика толпы вернула волну обратно, закрутилась водоворотом и вырвала Фому из жестких объятий правосудия. Он вместе с толпой прошелся по тем же омоновцам, но поскольку был безвольным поплавком в этом бушующем море, то вскоре его отбросило в сторону.

Получив по голове после многодневной пьянки, Фома наконец очнулся и хотел знать о внешней политике все, до последнего теракта, и немедленно: что ни здесь делают и в чем, собственно, дело?.. Но Доктора нигде не было, как не было и Веры с Мини.

Помощь пришла с другой стороны.

— Ты чё, с луны свалился?.. — Рядом с ним оказался какой-то резкий сумрачный тип с хриплым голосом и глухо застегнутой ветровке. — Не знаешь что ли, что Россию в говно втоптали?

— Ну, это-то я как раз знаю, — сказал Фома, разглядывая коренастого мужчину, около сорока, в темной вязанной шапочке. Лицо неизвестного дышало азартом недавней потасовки, одна рука нелепо торчала несколько в сторону, словно он ее берег.

— Ну, а че тогда спрашиваешь?

— Я просто не знал, что кого-то эта новость может так взволновать. Неужели из-за этого? — спросил Фома. — Почему именно сейчас и здесь?

— Да ты чё, парень, откуда?.. Эти суки бомбят Сербию уже второй день! — человек в шапочке показал на посольство США.

Это была действительно новость, и хотя Фома из южных славян знал только Олеко Дундича, Осипа Тито и Гаврилу Принципа, сообщение неприятно потрясло его. Надо же, стоит только отвлечься, думал он, вспоминая, когда последний раз смотрел телевизор.

— А мы… чего? — поинтересовался он, хотя теперь уже довольно ясно представлял, «чего» — плакаты недвусмысленно показывали средний палец посольству и всему натовскому альянсу.

— А мы не позволим!.. — Мужчина резко рубанул воздух своей отстоящей рукой, и в нем почувствовалась большая, давно ищущая выход, нерастраченная сила.

Вокруг них уже образовался небольшой кружок слушателей, что бывает в толпе всегда, стоит только начать разговор. Это обстоятельство воодушевило мужчину в шапочке еще больше.

— Мы им покажем! — недобро пообещал он. — Наши танки…

— Мы что уже воюем? — ужаснулся Фома перспективе, голова от ударов гудела совсем непатриотически.

Кто-то хохотнул от его невежества.

— Будем! — пообещал «шапочка». — Мы им, блядь!.. — И он погрозил несгибающейся рукой.

Его поддержали со всех сторон:

— Сербы — славяне!..

— Да они единственные православные в Европе!..

— Одна кровь, нах!..

— Во-во, они наши братья, мы за них всегда кровь проливали!

Такое одностороннее переливание крови не понравилось Фомину.

— Мы за них кровь, — осторожно спросил он, — а они?

— Причем здесь это? — насторожился «шапочка».

— Вот именно — Дарданеллы! — брякнул Фома.

Толпа вокруг загудела, в смысле: ух ты какой?! — её воинственное неприятие выразил все тот же тип в ветровке, который блатно ощерился (Шта-а?!) и коротко взмахнул своей негнущейся рукой словно она ему надоела и он хочет вытряхнуть ее из рукава. Вместо руки из рукава выскочил кусок шланга. В общем, Фома не успел насладиться политическим «дебатом», зато чуть не «насладился» другим…

В России, если ты споришь без охраны, аргументы твои ничтожны, а участь печальна. Правовое пространство здесь определяется зоной действия руки, как правило правой, пока левая наплевательски «не ведает». Красота и загадочность дискуссии на Руси в том, что никогда не знаешь, где очнешься и с каким мироощущением, вкус ее — вкус крови и сапога.