— По-моему, очень эротично… — Доктор посмотрел на свою сигару. — Апофеоз — обрезание кончика. Ты тайный эротоман?..

— А эта Елена, кстати, она что действительно самая прекрасная тут у вас? — задал он вопрос, который его давно интересовал.

— Во-во! Все остальное время ты будешь допытываться у нее, почему это ее считают прекрасной? Вместо того, чтобы… простигосподи, с кем я связался?

— А чего бы ты хотел?

Фома поднял свечу над столом и диогенично посмотрел на Доктора.

— Ищу человека, Доктор. В тебе. И не нахожу, к сожалению.

— А может быть, к лучшему? Потому что я не понял, скорбел ты по человечеству или прославлял? В той картине, что ты нарисовал, человек довольно жалкое, похотливое существо, к тому же безответственное и совершенно беспомощное пред лицем страсти своя. Не знал, что ты такой!

— Ты ничего не понял! Человек это звучит гордо! Может, сам он не так уж хорош, но зато как звучит! А мечты и идеалы у него лучше, чем у паука или гамадрила.

— У них их вообще нет.

— О! Также, как у оборотней.

— Получается, что человек это мечта о себе, к осуществлению которой он и не стремится, так? Живет, как гамадрил, а мечтает, как архангел Гавриил? Извини за рифму… Я тогда, действительно, не человек, хотя еще пятнадцать минут назад готов был побороться за это эволюционное место. Благодаря твоей защите человека, я снимаю свои притязания быть им.

— Я тоже! — горячо поддержал его Фома, к тому времени совсем загонявший сомилье. — Давай будем Гершвинами, а?

— А как же синдром менеджера?.. — Доктор вернулся к противоречию первого и пятого пунктов.

— О, вот что у тебя, Док — синдром менеджера, точно! Ты все время в делах, тебе не до женщин, не досуг! Я раскусил тебя, Якока, я тебя раскокал! За рифму не извиняюсь — бо поэт!..

Но на следующей встрече Доктор его удивил, пришел с дамой…

Фома обычно проводил свои будни у Леши в таверне героев и футболистов. Он уже давно не работал — только бильярд, боулинг и другие «б» тренировали его мозг, промывал же его мощный прибой коньяка. Доктор находил Фому здесь, когда хотел. Впрочем, иногда Фома пускался в путешествия по Москве и пригородам, путешествия, понятные только ему одному.

Тогда Доктор находил его в самых разных, порой неожиданных местах, например, на вокзале, в «Русском бистро», угощающим бомжей из Тирасполя и Бишкека горячими пирожками с водкой. Или на сейшене неофашистов, возле памятника Гоголю или Грибоедову, где он, с черной повязкой на глазу, орал о всемирном жидо-массонском заговоре МВФ и ТВ. Или на демонстрации геев, где полураздетый Фома дефилировал с разноцветными платками в задних карманах, среди подобий Меркюри, Э.Джона и Уорхола, выкрикивая настоятельные требования секс-меньшевиков, пока. А иногда — спящим на Арбате, в позе Фавна, под мольбертом художника, который рисовал все время одну картину, то ли «Комар в летнюю ночь», то ли «Кумар» тогда же: Фома в детской песочнице, с желтыми куличами, в виде грибов, и небо — голубое и чистое, как кафель. Зигзаг Фомы был непредсказуем и выбрасывал его то в казино, то в стрип-бар, впрочем, чаще он совмещал эти философские занятия.

— А среди фашистов-то тебе что надо? — удивлялся Доктор.

— Во-первых, это не фашисты, а фигурки «нью» на русском ландшафте, а во-вторых, я им потихонечку альтернативу втираю…

И Фома посвящал Доктора в свою теорию, по которой выходило, что бороться с этим явлением — демонстрациями пятнадцати-двадцатилетних — можно очень просто: надо выпускать им навстречу девочек, — ни один уважающий себя национал-патриот до двадцати пяти не упустит этот случай.

— Да и не патриот — тоже, — замечал Доктор.

— Правильно! Да и после двадцати пяти. Насилие это же гиперсексуальность!.. Она прет из них, а девочек у фашистов мало, так же как у нынешних комсомольцев. Ты посмотри, какие они агрессивные и прыщавые от воздержания! А поставь у каждого фонаря по девочке, они и двадцати метров строем не пройдут, все полягут в придорожных кустах!.. А после этого всякая тварь грустна и небоеспособна, просто не тянет… хочется полежать, посмотреть на небо, потетешкать прелести у нечаянной радости… Не пойму, куда власть смотрит? Это же биологическое оружие!.. Или физиологическое, Док?.. Не важно!.. Выпускаешь навстречу армии противника армию любовниц в полной амуниции, то есть — без, в одних ажурных подвязках на шпильках — войска особого ню-значения! — и армия предполагаемого противника полегла тут же, на границе, в кустах! Да прямо на контрольной полосе! И все — граница на замке! Венеры. Потом подходят наши, лямур де труа… катр… санс, мир-дружба-свалка, — в общем, оборонительно-эротический союз!

— Это если в армии только такие как ты! — заметил Доктор. — Но ты же клиника, патология…

— Патология это совсем другое, Доктор. Это когда молодой человек проходит мимо бескорыстного предложения, не сбиваясь со строевого шага, вот это уже «он-клиника» и патология, его надо спасать!

Фома приходил к неутешительному выводу, что власти просто вынуждены иметь в оппозиции экстремистов, коммунистов, фашистов, нацпатриотов и прочих, потому что денег на девочек для всех у нее нет.

— Ты предлагаешь создать регулярную прости-армию?

— Достаточно полка. Одна девочка в состоянии свести с ума роту, так что силы будут примерно равны. А насчет прости-армии, это ты хорошо. Прости-армия — армия прощения…

Фома замечтался…

— Они будут до зубов вооружены всякими штучками, а на штандарте у них будет написано: «иди ко мне, солдатик, я научу тебя свободу любить в любом стрелковом положении!» — и всё! И мир во всем мире!..

Его было не остановить. Коньяк, бессонница, сигара и тема рождали совершенно новый мир — мир идей, оглушительных как петарды. Именно в такие моменты легко складываются вместе самые противоречивые феномены бытия и в их «пазлах» возникают гениальные философские гипотезы и проекты спасения человечества.

— Как же, наверное, пил Платон! — восхищался Фома в прозрении. — Как же нужно горько пить, чтобы создать идеализм! Я не говорю о Сократе! Он углублялся до того, что только спрашивал, но как держал тему! А Гегель, Шопенгауэр, я извинясь? Мы — пигмеи, икринки в океане выпитого ими!..

И снова переходил к своему, еще «не выпитому»:

— Тысячелетняя мечта, о которую обломали зубы спасители человечества до и после Христа, оказалась под силу лишь девчонкам. Федор Михалыч знал, что говорит: красота спасет мир! Сам он себя только так и спасал… Какой урок савонароллам, тарквемадам и прочим марксам и сникерсам, что клеймили проституцию (любя при этом проституток!): их всех может заменить одна плохая девчонка! Красотка спасет мир! Не нужны их завиральные идеи. Проститутки спасут мир — всех, не взирая на конфессию, расу и профессию! Первая древнейшая профессия потому и первая, что родилась из удовольствия и согласия! Она главная!

— У тебя одно на уме. Ладно, пусть от фашистов вас спасают девочки, какое-то рациональное зерно в этом есть. Но геи-то? Эти вечные изгои, кажется не скрывают уже ничего, тем более ориентации.

— Док, — тяжело вздыхал Фома, — это же жизнь! Одни ориентированы вперёд, другие — в зад, третьи — во все стороны. И по мне, лучше иметь вектор хоть куда-нибудь, чем не иметь вообще никакого!

— Вектор?.. — Доктор склонил голову, как умная птица. — Мне всегда казалось, что это математическое понятие.

— Это не понятие, Док, это такой устремленыш, имеющий не только направление, но силу и скорость! Словом, вооруженная сила.

— Да, как вы только не называете его — и молот, и уд, и свирель, и даже баклажан с помидорами! Музыка в гастрономе!.. Теперь еще — вектор. И математику приплели. Интересное помешательство. Больше никто этим не озабочен, кроме вас. Чем же еще вы его назовете? Даже трудно представить при вашем больном воображении. «Томагавком»? Лучом света?

— Ну, насчет томагавка не знаю! — засмеялся Фома. — А вот насчет луча даже пьеса написана — «Луч света в темном царстве». Как раз про это про самое!