— Вы слышали?.. — Мэя распахнула глаза. — У меня получилось, а я думала, что не получится!..
— Ну, сейчас! — пообещала она, и снова зажмурилась…
Фома помог еще, не вдаваясь в суть её желания, думая, что она хочет повторить гром. Тучи вдруг поползли обратно, и «взоры» их были полны гнева, грозы и мести — молниеносны. Обиделись, подумал Фома, но тут уловил смысл желания Мэи. Оно было в дожде!.. Мэя восстанавливала статус кво.
— Тогда поскакали быстрее, раз ты такая справедливая! — рассмеялся он.
Молния, огромная и разветвленная, как Амазонка, если смотреть на нее сверху, ударила рядом с ними и ужасающий раскат грома возвестил начало мщения. Пока они добрались до ближайшего трактира, гроза настигла их и изрядно наказала за баловство.
Мэя была в восторге, напрочь забыв обо всем остальном. В харчевне она, конечно, попыталась сделать всех счастливыми. Сначала в масштабах всего королевства, но не могла себе этого представить, в лицах, как она объяснила. Тогда она решила осчастливить присутствующих. Но и это почему-то не получалось. Лица выпивох не светлели, наоборот — свеклевели от выпитого.
— Почему? — огорчалась она.
— Все по тому же, для тебя это игра. Прекрати, — попросил ее Фома, подливая две капли жега ей в чай, чтобы она не простыла, после дождя. — У каждого, даже у пьяницы, свое собственное представление о счастье, а твое безалкогольное счастье для них вообще смерть.
Трактир шумел, действительно не желая быть счастливым без вина. Вино это счастье! — можно было расшифровать этот гул с отдельными вскриками и песнями. Много вина это большое человеческое счастье! А море вина это когда ничего, кроме счастья, нет!.. На приезжих никто не обращал внимания, приближающееся большое человеческое счастье билось мощными волнами об утлый пьяный корабль корчмы, главного подспорья казначейства. Мэе же хотелось счастья совсем не такого грозного. Это же так немного — счастье. Он же…
Фома себя странно чувствовал, словно кто-то другой, не он, открывал вещие уста и говорил:
— Счастье, Мэечка есть близость любовная, но не та. Соединись с богом в этом чувстве — обретешь бессмертие. Соединись с собой — всепроникнешь и не будет тайны для тебя.
— Ой, это уже опять что-то сложное! — вздохнула Мэя. — Ничего у меня не получится!
Она отрезвила его. Он встряхнул головой, отгоняя наваждение: «пьяный жег!»
Мэя снова загрустила, вспомнив зачем, собственно, они едут. Вот тогда-то она и спросила:
— А кто такой Орфей?
— Самый известный в мире бард, песен которого никто не знает. А почему ты об этом спрашиваешь? Снилось?
— Да. Он все время меня спрашивает, не видела ли я там Вере…
— Эвридику?
— Да. А ты откуда знаешь? — удивилась она. — Это тоже твоя знакомая?
— Нет, Мэечка, это было бы слишком! Но я знаю, что каждая женщина — Эвридика, если ты поворачиваешься к ней, она отворачивается от тебя, — попробовал Фома отвлечь ее.
— Неправда!..
Воздух в трактире колебался, как над костром, плавился слоями, становилось слишком жарко, поскольку окна были закрыты от дождя.
— Мне интересно, что ты ему отвечаешь в своих снах?
— Не видела ли я?.. — Она посмотрела на него, словно раздумывая, говорить, не говорить?.. — Я ему говорю, что она идет.
— Мэечка, солнце мое, да это, наверное, единственное, что еще может поддержать его!
— Ты, блин, рушишь мифы! Так и смерти бояться не будут! Как попрутся сюда вытаскивать своих близких, никакого покоя не будет!
— Она попала сюда из-за меня. А ты-то чего здесь торчишь?
— Стою, значит, надо! — огрызнулся Орфей.
— Так ты с тех пор никуда отсюда? — догадался Фома. — А в народе говорят…
— Слушай, пошел он нах этот народ! То он меня с братом стравливает, то с женой!.. Что ему от меня надо?.. Чего он еще говорит?
— Всякое… например, он верит, что ты, все-таки, встретился с Эвридикой и теперь вы не расстаетесь. Книжки, стихи об этом пишут…
— Встретился!.. — Орфей коротко и зло хохотнул. — Книжки!.. Видал я эти книжки! Это же читать невозможно!.. То они пишут, что я — сын Аполлона, то вдруг я оказываюсь сыном какого-то ручейка…
Орфей стал раздраженно бегать вокруг портика…
— С мамашей повезло, с ней как-то сразу определились — муза! А с братом?.. То он виноват в её смерти, то не виноват, то его нет и в помине!.. Не слишком ли много фантазий по поводу одного только факта? А по другим?.. То я дамский угодник, то — женоненавистник, то вообще лишен всякого слуха!.. В общем, Фома, я знаком с литературной стороной своего вопроса и вижу, что живые думают не о том, как мы встретились с Эвридикой после смерти, а почему я вдруг обернулся? Правильно?..
Он испытующе посмотрел на Фому.
— Ну, вот взял и на самом выходе обернулся!.. Везде сквозит одна эта подлая мысль, хоть рассуждают о чем угодно: об онтологичности мифа, о неизбежности и случайности, о смысле и о всеобщих законах, о праве и психологии… Какое право и какая психология здесь?! Говорят, говорят, а сами все время подленько, так, думают, ну почему ты — блям-пара-рам-треножник! — обернулся, когда осталось сделать только один шаг?!
Орфей прислонился спиной к портику, потом обессилено съехал по нему вниз и заговорил горячо:
— Скажи им всем, Фома, раз ты теперь знаешь, что это совсем не просто!.. Не просто вообще прийти сюда, в этот мир, живым, а тем более уговорить царя и его жену! И уж совсем не просто сначала перепеть всех, а потом перепить. Он же был пьяный в дрова, целовал, плакал, на все соглашался! Мы фракийцы…
Тут Орфей вдруг остро посмотрел на него…
— Тут до меня дошли слухи, что ирландцы, мол, или русские пьют… Никто, поверь мне, никто и никогда не перепьет фракийца!.. Если они еще остались, конечно…
Орфей внезапно и глубоко задумался о бренной судьбе своего народа. Ни страны, ни языка, ни даже самого себя не осталось от народа, давшего миру, помимо великого барда, еще и Дионисия, изобретателя вина, и бога войны Ареса. Было о чем подумать Орфею.
— Так вот, пусть сами попробуют! — встрепенулся он через несколько мгновений. — А то винить каждый может, а ты попробуй!.. Пройди среди всех этих образин и монстров, которых лорд послал, когда Плутон уснул. Опять же псина эта шелудивая, с глазами, все время по пятам. Я, естественно, несколько спешил. Ты ж знаешь, какие они!.. И вот после этого они меня еще и обвиняют?!
— Не обвиняют, Орфей, сочувствуют.
— Да знаешь, где я видел их сочувствие? — взвился Орфей. — Показать?
Фома покачал головой. Лорд ответит за то, что первый мистик и кантор стал неврастеником, вместо того, чтобы бродить счастливым идиотом по Елисейским полям, рядом с Эвридикой.
— А что это за жуткая история с тысячью разъяренных менад?
— Тысячью, чего? — не понял Орфей. — А, вакханки!..
Он горько захохотал:
— Я ж говорю, понаписали черте что! Мне хватило трех, чтобы отвлечься…
— Разорвали… голова в Лесбосе… пророчествует!.. — передразнил он кого-то. — Ну, разорвали пару хитонов, не без этого…
Он признался Фоме, что жил долго и может не очень счастливо, но горя не знал.
— А Эвридика?
— Но она тоже мне изменила! — воскликнул Орфей.
Фома все больше хорошел от откровений барда.
— Отвернулась и пошла! Ни хрена себе! Я туда, сюда… псина ноги искусала, чтобы я обернулся… а она развернулась и пошла!.. Я, видите ли, условия нарушил! Ах, ё!.. Какие условия?!. И кто вообще первый нарушил все условия, а?.. Что они там с братом делали в кустах, что даже змеи не заметили, я спрашиваю?
— Она не повернулась, её повернули, позвали.
— Ой, вот только этого не надо! — отмахнулся Орфей. — Повернули ее!.. Твоя-то коза, тоже, небось, вертелась туда-сюда, да и тебе пришлось посмотреть во все стороны, разве неправда?
— Ну, у меня несколько другие обстоятельства.
— Так они у всех другие, в том-то и дело! И у нас были другие, только она в последний момент…
