Картина та же…

Ольгерд, тряся ушибленной рукой, не верил своим глазам. По всем его понятиям граф должен был улететь в дровяной сарай и превратиться там в опилки, в пыль, а этот рыжий только мычал насчет какого-то нейрохирурга и озабоченно тер ухо.

Наконец, колокол головы стих.

— Ну, если у тебя все, — сказал Фома, вправляя челюсть, — то позволь мне!

И он, в технике «щас убью», с визгом пилорамы закрутился в спираль, на мгновение замер — красивый и непонятный — Барышников! — и с диким воем раскрутился обратно.

Чем он ударил, никто не успел заметить, но толстяку управляющему показалось даже, что его лягнул вороной жеребец графа, стоящий поодаль. Удар был настолько ошеломительным и оглушающим, что все ощущения пришли потом, а пока…

— Вляк! — сказала его смятая физиономия, шлепнувшими по щекам губами, в такт удару.

Больше Ольгерд ничего не чувствовал и не видел. Он не просто подлетел, он взмыл вверх, вылетая из своих порток и башмаков, и упал обратно на дрова тунгусским метеоритом, разметав поленья правильным радиусом (что еще раз доказывает наличие тунгусского разума во вселенной) и подняв тучу пыли.

Когда же пыль рассеялась, Ольгерд лежал неподвижной горой по имени Ню, обнаружив странную и вопиющую непропорциональность своего естества — телу. Под огромным белым пудингом живота, в том месте, где расческа бывает крайне редко, был словно завязан еще один пупок, только бантиком, бантичком даже.

— Ха?! — раздалось изумленное.

Ни у кого, при виде этой микросхемы, не возникло даже мысли о сочувствии упавшему, что было бы естественно как раз со стороны народа. Никчемность пострадавшего была очевидна всем (один раз посцать по-хорошему! — говорят старухи в деревнях). Такое не пристало иметь мужчине. Пипеткой, коей наделил всевышний Ольгерда, казалось, можно было делать только закапывания в глаза. Даже десятилетний карапуз устыдился бы такого коня — ведь скакать всю жизнь!

В общем, «не думав милого обидеть, взяла Лаиса микроскоп, и говорит, позволь увидеть, чем ты меня, мой милый…»

Нет, не такой скипетр должен быть у хозяина Иеломойи! Это стало ясно всем без референдума. Какой бы вес ты ни имел, но в глазах народа ты не имеешь веса, если у тебя невелик «повеса»!

После этого ни о каком соревновании речь идти уже не могла. С кем соревноваться? С тараканьей титькой? Да кто он такой вообще?.. Сразу вспомнились все обиды на заносчивого управляющего: «ни хрена за душой нет, а гонору-то?! Да он с таким отсутствием между ног только сквозняки создаёт!»

Симпатии зрителей теперь были полностью на стороне Фомы. «Граф!» — твердо любовались они Фомой, забыв о классовой ненависти, пока управляющий приходил в себя и со стоном поднимался.

Но дело еще не кончилось. Ольгерд, несмотря на сокращенный вариант гениталий, был опытным бойцом.

— А у тебя?! — в бешенстве заорал он, сразу оценив обстановку. — У тебя-то он есть вообще?!

Он и сам в это верил сейчас. Колдуны, маги, оборотни и прочие прохвосты-фокусники — они же бесполые! — было его твердое убеждение, основанное на невсеобщем и необязательном каросском образовании.

— А ну?! — кричал он, натягивая портки.

— То есть? — не понял Фома.

— А вот что есть, то и покажи!

— Что?! — Фома остолбенел, забыв про звенящее ухо. — Зачем? Я же выиграл пари — сбил тебя с ног!

— Это опять твои фокусы! А ты своего покажи, может у тебя его и вовсе нет?!

— А и правда! — ахнул кто-то.

Поверие о бесполости оборотней и прочей нечисти было довольно распространенным и сейчас об этом вспомнили. Многие в Кароссе становились магами, только отдав мужскую силу, порой вместе с её носителями. О графе же, если он тот самый граф, шла молва, что он общается со всякой чертовщиной.

Ситуация опять переменилась. Действительно, у этого-то хоть что-то есть, пусть и позор, но на месте! А где «графский струмент»?

— Надо бы спроверить, а, братцы?

— Покажь кляп-то, граф!.. — Взыскующие возгласы присутствующих показали, что пари продолжается, и продолжается непредсказуемым образом.

— Да как-то… — Фома глупо ухмыльнулся, все еще не веря в серьезность происходящего и оглянулся кругом. — Вы что серьезно? Это же…

Но по глумливо-заинтересованным лицам он понял, что теперь его старшинство должно быть доказано только так и никак иначе, все остальное не в счет, когда разговор заходит о смысле жизни и её корне.

— Да вы охренели! Я такими вещами не балуюсь!..

Действительно, в отношении к своему «тайному другу», Фома всегда исходил из принципа, которого придерживается всякая урла в отношении ножа: если уж достал, то пускай в дело! — просто угрожать ножом было недостойно. И Фома в этом вопросе был весьма щепетилен. Кабинет доктора (но не Доктора!) и отдельная кабинка в известных местах — вот, собственно и все исключения, которые позволяла себе его старомодность, даже чопорность в этом отношении…

Вперед вышел старичок, тот самый, полуслепой, что первым нюхал его грамоту.

— Давай, граф, — проскрипел он. — Вишь, как все сповернулось-то! Теперь ить по-другому-то никак нельзя. А вдруг у тебя и вправду вовсе нет?

Сам он, конечно, не видел Ольгердова позора, не смог разглядеть, по старости, но по реакции остальных составил точное представление о масштабах бедствия — меньше не бывает! — и поэтому с Фомой говорил только о наличии флейты эволюции, справедливо полагая, что если она есть, то уж меньше быть никак не может.

— Ага, щас! — пообещал Фома, все еще не веря в принародный эксгибиционизм.

Везде пишут — народ чист и свят. Как же! Фома начинал разочаровываться.

— Прям, вот так возьму и покажу… Да вы сдурели!..

Это было безумие, но… чуден Днепр при тихой погоде. Чуден и народ, взыскующий правду. Безжалостен, как Днепр.

— Тогда, граф, ты проиграл пари! — заметил старик под одобрительные кивки стоящих вокруг зрителей.

— Старик, что ты несешь? Пари было совсем не об этом и я его выиграл!..

Фома пытался достучаться до окружающих, до их сознания, но…

— Все мы знаем, что главное пари — это! — полновесно заявил старец.

Говорил опять только он, так как остальным было еще чего терять в этой жизни: семью, дом, — а старик был бесстрашен пред лицом графа, как пролетариат — ни хрена у него не было, только жизнь, о которой даже вспоминать страшно, тем более, мечтать…

Проигрывать Фома не привык ни в чем, тем более, как было объявлено, в главном, даром, что никогда в такую игру не играл. Поэтому попробовал смягчить условия, попросив поверить ему на слово, что кое-что есть.

— Ха! — перебил его Ольгерд. — Нашел дураков!

— Да, действительно, повезло, — пробормотал Фома, пытаясь вспомнить хоть одну подобную ситуацию.

Нет, даже в детском саду водяные пистолетики измерялись один на один, без зевак, вдвоем, и кто-то один потом выходил из туалета главным. Видя, что граф колеблется, кто-то предложил «спроверить» наличие, так сказать, не снимая штанов.

— Да вы еще губы накрасьте! — остудил молодчика Фома. — Щупать они меня будут! Совсем уже уху ели… руками!..

Не желая больше терпеть непристойных предложений, он сдался.

— Дам посмотреть только одному! — безапелляционно заявил он. — И то, блин, мгновение — для вашего же здоровья!

«Что я делаю? Зачем?» — вместе с тем, спрашивал он себя, и не находил ответа — пари!

Отрядили Томаса, как самого трезвого и все того же старика.

— А он зачем? — удивился Фома. — Он же слепой, что он увидит?

— Для порядка и общего лада, — было сказано ему. — Он все поймет и так, у него — опыт.

Дед был у них вроде секретаря, которого совали во все дыры.

— Дед, тебе нельзя, совсем ослепнешь! — предупредил Фома.

Хохоча над безумием, он зашел в дровяной сарай, следом за ним понятые, и прикрыли дверь, по требованию эскапанта… Через минуту старик вышел из сарая и бросил к ногам Ольгерда полено.

— Ты проиграл, — сказал он.

— Что?.. Такое?! — не поверил тот. — Кончай шутить, дед, я же видел!