— А нет другой легенды, чтобы все так же, но со счастливым концом?..

Луна стыдливо укрылась облачком, но глаза у Мэи горели за все небесные светила сразу.

— А-а! — обрадовался Фома. — Правильно, Мэя! Конечно есть, раз уж мы этого хотим!

— А почему вы ее не рассказали?

— Привык приукрашивать, — вздохнул Фома. — Сейчас организуем!..

Он легко коснулся ее головы и Мэя погрузилась в зыбкий сон, так рассказывать было легче.

Потом показал, как он встретился с Тристрамом в подозрительной таверне с пьяной матросней и дешевыми задорными шлюшками. Убрал дикую драку, которую затеял обиженный за фальшивоянтариста припортовый люд, и в которой Тристрам рассчитался, наконец, за систематический недолив рома. Только вместо себя он придумал другого странствующего рыцаря, друга Тристрама — Баламура…

— И у него получилось?! — спросила Мэя.

Только ради этого восклицания Фома готов был переписать всю историю человечества, начиная с Рахили Иакова. Ему особенно не нравился гнусный подлог Лавана, учиненный над безропотным пастухом. Впрочем, мало ли еще чего было в этой истории?..

— Еще как! Видела бы ты Изольду, не было во всем христианском мире женщины счастливее ее!

По крайней мере, первые два дня, что был Баламур, подумал он.

— А как он его перенес?

— Он не перенес, это тебе для краткости, а так они долго-долго шли, плыли, покалечили массу народа на турнирах, большой любви Изольды ради… в общем, весь рыцарский набор. Здесь главное не как, а что, Мэя! Главное, что они встретились, а как, разве это важно?

— Конечно! — распахнула Мэя глаза. — Это же любовь!

Ну, может быть, может быть, подумал Фома, но главное, чтобы эти глаза всегда или, хотя бы, иногда сияли вот так же, как сейчас.

Ночью пришел Сати.

— Девочка с тобой?..

Фома посмотрел на спящую Мэю, со мной ли она? Вот странный незакрывающийся цветок, якобы его дар, с нею…

— Береги ее, она поможет восстановить равновесие.

— Как? Я все время ломаю голову над этим.

— Подумаем. Может, само собой, как это всегда у тебя бывает! — засмеялся Сати. — Я давно не был, у вас, наверное, дней пять прошло?.. Как поединок?

— Закончился…

Время в реальностях текло по разному, то ускоряясь, то замедляясь, и в Ассоциации скорее всего не прошло и одного заседания Синклита, с того времени, как Сати появился в первый раз.

— Скромно, со вкусом, — хмыкнул Сати. — А тебя тут похоронили.

— Здесь тоже! — вздохнул Фома. — Даже устал немного.

— Ну и когда думаешь возвращаться?

— На завтра еще война назначена.

— Не слишком ли ты глубоко влез во все это?

— Теперь уже надо связывать все концы: дыра, война, равновесие…

— Скорее всего это одно.

— Я тоже так думаю… А к чему такая спешка? — ухмыльнулся Фома. — Зачем я понадобился?

— А я и хотел тебе сказать, чтобы ты не спешил, во всяком случае, до тех пор, пока я с тобой не свяжусь. Кое-что утрясти надо.

— Что-то случилось?

— Я с тобой свяжусь! Если сорвешься, оставь маячок! Без меня…

Связь прервалась. Короткое мгновение перед исчезновением слышались брань и грохот — Сати, как всегда, на самом горячем месте.

— С кем ты разговариваешь?.. — Мэя проснулась и во все глаза смотрела на него.

— Я разве говорил? — удивился он.

— Ты… — Она немного подумала. — Ты звал какого-то Сати.

А девочка и впрямь непростая, подумал Фома, и со сна всегда говорит ему «ты». А наутро опять далекое, настороженное «вы».

— Кто это, твой друг или враг?

— Бери выше, — хмыкнул он, не зная, куда, к какой категории отнести теперь Сати.

— Твой… Бог?

— Во всяком случае был, — помолчав, ответил он; когда-то это было действительно так.

— Был?

— Статусы наших кумиров тоже требуют пересмотра, как и легенды, причем постоянно. Их надо переосмысливать, Мэя, иначе они умирают, превращаясь в смешных истуканов или страшных идолов.

Он поцеловал ее.

— Спи, это мне приснилось.

Но Мэе не хотелось спать. Она окончательно проснулась, об этом можно было судить по появившемуся выканью; проснулась и принялась за старое.

— А эту историю с Тристрамом вы зачем рассказали? Нам придется расстаться? Вы уйдете?

Кто о чем, а Мэя о расставаниях.

— Ну что ты, Мэя, эта история совсем о другом, это сказка о потерянном времени.

— А по-моему это была красивая история, печальная… “они так никогда и не встретились…”

Мэя вздохнула. Похоже, она уже жалела, что печальный рыцарь изменил своему слову. Это тоже знакомо.

— А кто спорит? Красивая! Но почему-то никто не спешит повторить эту красоту, как раз наоборот!

— Может быть, поэтому людям и нужна эта история, что сами они не могут вырваться из повседневной рутины? Но мечтают. А теперь у них и ее не будет, Тристрам и Изольда станут обычными, похожими на них людьми, а то и просто сварливыми супругами…

Она вопросительно посмотрела на него.

— Мэечка, умничка моя, не беспокойся ты за людей! Столько еще историй, способных умилить разбойника аж до пострига, а простую девочку до того, что она будет брать города, как полководец, чтобы взойти в конце концов на костер, сооруженный бывшим разбойником, как ведьма…

Сверчок умолк. Она снова проснулась, а может и не спала.

— Какое грустное и странное имя — Тристрам… оно что-то означает?

— Оно, как и любое имя, означает судьбу. В данном случае судьбу печально рожденного. Мать родила его, получив известие о гибели его отца, отсюда имя — рожденный в печали.

— Рожденный в печали, — эхом повторила Мэя. — А что бы стало с ним, если бы Баламур не вытащил его из этой ужасной таверны?

— То же, что и стало, он стал бы легендой, — усмехнулся Фома. — Что, собственно, нам всем грозит — иди мы против сердца.

Ночь была длинна, словно бы затем, чтобы соответствовать той долгой ночи врозь, что мстительно караулила каждую их встречу. Мэя забывалась на короткое время, но потом как будто спохватывалась и глаза ее опять сияли.

— Нет, все-таки! — настаивала она. — Легенда это одно, а он-то совсем другое! Что бы с ним было?

— А ничего бы не было, это была бы совсем другая история о человеке, который чего-то то ли ждет, то ли вспоминает и уже сам не знает, сон ли это был или мечта уносит его в прошлое? Он продолжал бы спиваться, рассказывая кому попало эту историю, пока не нарвался бы на человека, который записал бы эту историю и поведал всему миру…

(Возможно, Мэя, он сам и сочинил эту историю, возмужав и очерствев в бедламах и бардаках нищей, обовшивевшей и очумевшей Европы; погибая на стенах Иллиона, за прекрасную Деву или под стенами Иерусалима со штандартом Христа? А может — в огненных застенках исмаилитов-агарян?..

Возможно, эта история пришла ему в голову, когда он коротал ночь в позорном бегстве от могущественного рока или своевольного сюзерена, когда только звезды видят твои слезы и бесчестье, когда твоя малость так очевидна на фоне бескрайних лишений?.. И тогда он просто вспомнил, валяясь в парше и чужих одеждах, какой-то незначительный эпизод в юности, который теперь, в бегстве и скитаниях, казался ему значительным и даже главным. Придумал Изольду, едва вспомнив ее имя, а может и не вспомнив, а переврав. Придумал и все остальное — в оправдание своим безумным, жестоким и бессмысленным годам странствий, когда каждая ночь — последняя, а каждый встречный — враг. Но как тебе об этом расскажешь, Мэя?)

— И что интересно, пока он излагал эту историю, все в таверне смеялись над ним, а над легендой — плачут и восхищаются. Одни и те же люди…

Мэя вдруг порывисто обняла его:

— Но вы-то никуда от меня не уйдете, граф? Вы не давали такого слова, чтобы со мной расстаться?

— Нет, — быстро, словно заклиная, ответил Фома, — не давал. Да разве можно от тебя уйти, чудо?..

— Спи… — Он погладил её волосы, чистый лоб. Мэя уснула.