— Я бы сказал, что это очень взаимный процесс… даже невероятно взаимный, — меланхолично откликнулся Доктор, под хохоток Блейка. — Поговорим о странностях любви, господин советник? Княжна безусловно первая красавица королевства, в ней даже что-то инфернальное, вам так не кажется?
Меркин удивленно посмотрел на него.
— Да нет, увольте, сэр Джулиус! До странностей любви я сейчас не самый большой охотник. Да и вам это, я смотрю, не очень интересно.
Доктор раздумчиво вертел перед глазами золотой кубок, что передали с королевского стола Фоме в самом начале обеда.
— Почему же не интересно, господин советник? — лениво цедил он. — Очень интересно. Вы, кстати, сняли блок голубых кругов с резиденции?
— Снимаем, сэр Джулиус. Работы идут медленно, надо искать, а кругов так много. Еще хранилище..
— Объявите о восстановлении статуса Ордена Розовых Кругов, может быть, кто-нибудь откликнется, особенно в свете последних событий.
— Да, я об этом тоже думал, — согласился Меркин. — Как я об этом раньше не догадался? — добавил он сокрушенно, имея в виду равновесие между кругами.
— Не только вы, советник, — заметил Блейк.
— Вы слишком участвовали во всем: личные интересы, хлопотная жизнь двора, амбиции, — а нужно было посмотреть со стороны, что граф и сделал.
— У него обманчивая внешность повесы, никто не ожидал от него ничего подобного, тем более, победы над Скартом!
— И больше всех, Мартин! — сказал Блейк, салютуя кому-то в толпе танцующих бокалом вина. — Лучшего бойца, чем Скарт, я не встречал. До сих пор не могу понять, как граф уходил Несокрушимого
— Да, уходил, но справится ли он с Хруппом? Хрупп невероятно силен и к тому же он якшается с нечистой!
Советник хотел, чтобы его успокоили. Доктор пожал плечами.
— У графа нет выбора, так же как и у меня. Равновесие должно быть восстановлено. Хотя, может быть, это только мы так думаем.
— Вы опять чего-то не договариваете! — встрепенулся Меркин. — Хочу вас предупредить, что если бы вы сразу сказали…
— Да нет, я все сказал. Есть еще, правда, одна маленькая дверь и пока мы ее не прикроем, от Хруппа и ему подобных мы не избавимся.
— Что это за дверь такая?
— Дверь, через которую он появляется, — уклончиво ответил Доктор.
Меркин встревожено посмотрел на него.
— А где?.. — начал было он, но тут же, поняв, что на этот вопрос он не получит ответа, переменил вектор беседы. — Это очень опасно, сэр Джулиус?
— Как вся жизнь, господин советник, нет способа узнать, не попробовав, — ответил Доктор, увидев же явное разочарование на лице советника, добавил:
— Это наша работа, сэр Торобел и мы ее делаем уже бог знает сколько!
Похоже, это немного успокоило советника.
— А то ваш друг на все вопросы отвечает: к чему волноваться, мы все равно все умрем!..
“И долго мы будем молчать, княжна? — думал Фома, двигаясь в странном танце с притопами и реверансами, парадный каросский менуэт. — Она, не она?” Занимало и другое, от кого и как получила неизвестная сведения о предполагаемом аресте Мэи, о кругах и о войне и обязательном участии в ней графа?.. Хотя, нет, о кругах она ничего не говорила.
Движение замедлилось и он сбился, повернувшись в поклоне не в ту сторону. Вообще, танцы, так же как, впрочем и все остальное здесь, неустанно повергали Фому в недоумение: как они живут, чем?! Рядом кружились пары с такими вдохновенными лицами, словно всем присутствующим было по пять лет и это их первая самостоятельная елка, под которой лежит банан всей жизни…
Грохнула хлопушка — хохот, крики!..
Доктор прав, только сохраняя статус наблюдателя этой сказки и, в какой-то мере, самого сказочника, можно было не остаться в дураках, играя в эти игры. Наблюдай!.. Вот только Мэя…
Что за парижские тайны, наконец?!
— Княжна, странная история со мной приключилась! — прервал Фома молчание. — Пошел я как-то в баню…
И добавил доверительно:
— Помыться…
Гигиенические откровения графа были встречены совсем не так, как он ожидал.
Княжна округлила глаза.
— Для вас это странно, граф? У вас нет обычая мыться?..
Она даже чуть отстранилась, причем выглядело это не только как любопытство, но и как гигиеническая мера. Фома почувствовал себя попрошайкой в метро, когда тебе дают деньги, но стараются избежать прикосновения.
— Почему, есть, но… — несколько смутился он, кляня свою дурацкую манеру начинать разговор с предподвыподвертом. — Но у нас в бане не кусаются!
— Вас искусали в бане?! — ахнула княжна, отстраняясь еще дальше. — И кто же? Уж не Скарт ли?..
«Нет, блин, Моби Дик!» — чертыхнулся про себя Фома. Княжна продолжала:
— Тогда мне понятно ваше неистовство в поединке с ним, граф!
Разговор, так красиво начатый, разворачивался совершенно позорно, Фома чувствовал себя полным идиотом и не нашел ничего лучшего, как уточнить:
— Так это были не вы?
— Я?! Граф, помилуйте, что вы говорите?! Я вас искусала! За что?.. За то, что вы не моетесь? Что это на вас нашло?.. — Она показала свои точеные зубки.
Сказано: многие знания — многие скорби. Но многие незнания — скорби еще большие.
Фома заскорбел. Он ничего не понимал. Ему казалось, он так остроумно начал беседу, что независимо от того, она это или не она, княжна должна была томно опасть в его руки, прося прощения, милости и еще бог знает чего, а он — небрежно отнести её в какой-нибудь темный угол и (тут Фома давал волю фантазии!) строго отчитать, как Евгений — Татьяну. Эротика устного наказания: «напрасны ваши совершенства!..»
И на тебе! Вот и доверяй после этого интуиции. «Чую!» Чучело!..
Не было таких последних слов, каких Фома не сказал себе.
В это время в арке между трапезным и танцевальным залами открылась импровизированная сцена, и на ней появился толстяк тенор, запевший вдруг густым басом какую-то игривую простонародную песню, подстраиваясь под менуэт. Сам он был, в рамках предстоящего маскарада, под стать куплетам, в странных и грубых одеждах. Нечто подобное Фома видел в трактире Томаса на сельчанах. Когда до него дошел смысл песни, стали понятны и одеяния: песня была о простой крестьянской жизни и о такой же любви, простой и чистой. Только толстяк пел ее очень невнятно, словно во рту у него была каша, а может это получалось оттого, что он старался петь, «сидя» даже не на диафрагме, а гораздо ниже даже желудка. Выходило очень толсто, половины слов не разобрать, но одно было ясно: кто-то кого-то поймал в овсах и… объясняется в любви к ботанике.
Кругом смеялись и хлопали. “Мультфильм!” — поставил диагноз Фома, и перестал чувствовать себя поручиком Ржевским, просто стал им.
Княжна, напротив, была заинтригована началом банной истории Фомы.
— Вы что же, граф, даже не знаете, кто вас укусил?
— Извините, княжна, в таком случае теряю голову, сожалею!..
На самом деле он жалел только об одном — что не обернулся в бассейне раньше, идиот! Не алел бы сейчас, как стыдливая зорька. Черт возьми, головная боль! Из ничего! Когда же я перестану попадать в дурацкие ситуации?..
— Так что же с вами произошло, любезный граф?
Чтобы избежать подобных ситуаций в будущем, Фома был правдив, а его история неприхотлива и быстра, как солдат в бане. Княжна выслушала его молча, с загадочной улыбкой.
— Скажите, пожалуйста, какая романтическая история! — промурлыкала она.
— Какая есть, княжна!.. — Ослепительно улыбнулся Фома, все больше входя в роль поручика.
— А вы знаете, я вам верю! — неожиданно сказала Гея, возвращая ему улыбку, стократно. — И вовсе не за ваши глаза, граф!.. Я, кажется, уже слышала эту историю, правда, в другой интерпретации, не столь захватывающей.
«Кажется»! Милое дело! Никогда ему не быть светским львом, в лучшем случае — светским слоном. Фома не набросился на княжну только потому, что в танце грянул новый поворот и он едва в него вписался.
— Слышали? — улыбнулся он, словно отведал лимонной кислоты. — И от кого, милая княжна, могу я узнать?
