Софья Евгеньевна ощущала только тупое давление непонимания в голове. Раздели?.. В загсе?.. А почему они не заявили в милицию?.. Заявили, Софья Евгеньевна, вся родня сейчас дает показания, но не откладывать же регистрацию из-за этого? Мы так ждали, надеялись, куклы на бампере, сельдерей под подушкой!..

Ефим оседлал вдохновение… Банкет с симфоническим оркестром ждет! Малым Академическим!.. Он был неудержим и страстен, и Софья Евгеньевна ощутила, наконец, эту тугую, властную волну очарования, и поплыла. Сладкая истома сковала ее, а организм исполнил непозволительный каприс.

— Вы пианист? — спросила она кокетливо, в нос.

— Да! — пообещал Ефим. — Известный… вот ноты! — показал он какой-то исписанный листок и не мешкая перешел к делу:

— Начнем, Софья Евгеньевна… со второй цифры. Это жених!

Софья Евгеньевна посмотрела на Фому, вспоминая, кто он.

— Вы жених?.. — Она-то все равно была уверена, что перед ней сумасшедший, но… «чертова свобода вероисповедания в туалетах», почему-то пронеслось у нее в голове.

Фома сбитым соколом посмотрел на нее, вразнос. Руки он, от фантастики происходящего, засунул глубоко в карманы и по раздвинувшимся полам халата было видно: да, жених, без сомнения!..

— Жених, жених! — торопил Ефим. — Разве не видно, Софья Евгеньевна?.. Только онемел от горя!

— Не видно! — капризничала та все тем же гнусавым голосом, казавшимся ей верхом элегантности. — Это в нарушение всех правил!.. Как он выглядит, это же неуважение!

— Софья Евгеньевна, у человека горе — свадьба, да еще с ограблением и обращением в новую веру! Ему необходимо сочувствие!.. И потом, цыганка нагадала, что он женится в чем попало, а ей…

Он показал на Веру…

— Что выйдет, за кого попало!

— Ну, верно, — вяло согласилась загсменша.

— Ну, вот видите, это судьба!.. — Ефим снова был рядом с нею, роковой, как антрацитовый концертный рояль.

— Итак, с третьей цифры… бракосочетание!.. — страстно воскликнул он, возвращая Софью Евгеньевну в прежнее, зыбкое состояние восторга и томления перед высоким миром искусств.

Ей показалось, что она стоит перед огромным залом, чтобы вот-вот поразить его кантиленой, о чем мечтала, собственно, всегда. Ефим легкими руками пианиста сделал несколько пассов, как будто брал сразу самые нижние ноты в самых верхних местах: «Начнем!» — и… она запела…

То есть началось гражданское таинство, но ей казалось, она поет — легко, напевно, мощно! — длинную литанию о гражданском кодексе и семейном праве, о правах и обязанностях брачующихся, о том счастье, которое их ожидает, когда она их огласит.

На Фому она старалась не смотреть, отдыхая душой и взором на красивой Вере и башметообразном Ефиме. Небольшая заминка произошла еще один раз, когда Фому спросили, согласен ли он. Вера, сзади, вонзила ему ногти в печень, и он сказал, что согласен. Только она его съест, честно предупредил он, и пустил пенку, но это были уже мелочи, какая жена да не уест мужа?..

Ослабевшая от впечатлений момента Софья Евгеньевна раскланивалась «перед бушующим залом» и под занавес зачем-то широко перекрестила Веру и Фому, и даже пропела «ныне сочетаяша», хотя это никак не входило в протокол ритуала, а Ефим поцеловал Веру, что не влезало уже ни в какой протокол, но было хорошо!.. Дело сделано!

По пути к вечному огню, куда они поехали по требованию Веры, Ефим, коньяком, приводил Фому в чувство. Почувствовав знакомый крепко-дубильный вкус, тот разгорячился:

— Ее рука у меня в печени до сих пор!

— Да они все сидят в печенке, Фома, не только руки, — успокаивал его Ефим. — Об этом даже в Библии у вас говорится!

— Что, значит, у вас? А ты кто — кришнаит?

— Джайнист! — хмыкнул Ефим. — Я врач и поэтому вне конфессии. У меня библия — «Психология бессознательного»… Фомы!! — добавил он, и захохотал довольный.

У вечного огня Вера прикурила, но сожгла при этом фату и обгорела, как Останкинская башня. Едва удалось объяснить наряду милиции, что это свадьба, а не политический демарш, и не покушение на имидж президента — обыкновенная преступная халатность, всегда любезная русскому сердцу. Две бутылки коньяка и шампанское помогли процессу взаимопонимания…

Потом Вера увидела Жириновского, выходящего из Думы и захотела дать ему от всех женщин России…

Затем были Воробьевы горы, где они угощали шампанским всех желающих. Таких на Воробьевых горах оказалось больше, чем воробьев. Вера устроила соревнование «шампань-бумм»: кто попадает пробкой в обручальные кольца на машине, получает ударный поцелуй невесты. Машина аж зазвенела под градом пробок, поскольку Вера, даже облитая шампанским и с траурной каймой обгоревшей фаты, была обольстительна, как незнакомки символистов.

Фома прятался в машине, прихлебывая коньяк, пробки звонко били по стеклу и кабине, а водитель, до этого смеявшийся вместе с ними по разным поводам, неодобрительно крякал, боясь, что машину разнесут к чертовой матери. Все-таки свадьба, ворчал он, нельзя же превращать ее в черт знает что, вон уже весь капот залит шампанским да и сами молодые — с ног до головы! Некрасиво!.. Фома честно предупредил его, что с ним, водителем, еще не такое будет.

— То есть? — угрожающе поинтересовался тот.

— А вот то и есть, что тебя будут есть, — невразумительно ответил Фома. — Беги, пока не поздно!

— Ага! — догадался водитель. — Как время к расчету, так беги? Между прочим, твой приятель обещал мне полторы штуки или пятихатку в час. Догадайся, что я выбрал?..

— В любом случае ты выбрал не то, что надо. Я бы тебе и больше дал, — сказал Фома, — да у меня нет.

— Ну так и молчи тогда, — веско сказал водитель. — Потому что у дружка твоего они есть и он не жмот. Не жмот ведь, а?

Он повернул круглое, изрытое, как простокваша, лицо к Фоме, и пронзил острым взглядом водянистых глаз.

— Не… людоед, — успокоил его Фома.

— А ты и впрямь не в себе, — отвернулся водитель, и еще раз внимательно посмотрел на него в зеркало заднего вида. Фома приветливо помахал ему бутылкой, потом вышел из машины и прекратил соревнование огнетушителей метким выстрелом от бедра.

— Андроша, я тебя обожаю! — раскрыла Вера свои объятья и губы…

Потом был банкет в каком-то очень закрытом клубе и он, в отличие от скромно нервной регистрации, прошел с грандиозным размахом, как мечтала Вера. Ефим, во исполнение ее пожеланий, устроил тайную химическую свадьбу на этно-эпической основе — помесь сабантуя, бразильского фестиваля и нацистского факельного шествия, в стиле незабвенной Лени Рифеншталь. Была даже выбрана королева самбы Ева Браун. Ею, естественно, стала Вера, уже в новом вечернем наряде, так же, впрочем, как и королевой танго и танца семи занавесок (Фома был одной из них).

Из стройных штурмовых колонн гостей, что подходили с поздравлениями и дарами, он никого не узнавал, но гости на это не обижались, игриво намекая Вере, что это, вероятно, действие ее умопомрачительной красоты. Завершилась торжественная, она же — концертно-танцевальная, часть поздравлениями от мэрии и администрации президента. Принимал поздравления почему-то Ефим и никого это не удивляло, все знали, что Вера его бывшая жена и многие тосты звучали в том смысле, что земля, мол, круглая, а корень квадратный.

Потом принесли торт, огромный, как первая ступень ракеты носителя, на самом верху которого находилась сделанная из безе аллегория Купидона, дующего в раковину, у купидона было лицо Доктора. Кремовая надпись гласила: «Добрая свадьба неделю празднуется!»

Когда бросились разрезать торт, Доктор открыл глаза… визг, крики, туш!.. Шутка удалась, Доктора унесли, хотя многие хотели его облизать, но до хэппенинга дело не дошло, обошлись перфомансом.

Скандалов гости, как ни странно, не устраивали, хотя, судя по виду многих из них, могли бы и, главное, хорошо умели. Но, поскольку, Ефим вел себя как обычно, то есть сам был, как скандал, предлагая рискованные тосты и жесты в адрес молодых, а также высоких гостей и далекого правительства, референты которого, впрочем, были тут же, рядом, то гости были развлечены и так. Всегда приятнее наблюдать скандал, нежели в нем участвовать.