Она вздрогнула, словно поймала себя на чем-то постыдном. «Какая жизнь? О чем это я? Я сейчас навещу его и все! Все равно так больше нельзя и это последний раз. Да, — успокоилась она. — Все увижу и станет совершенно ясно!.. Стихи?.. Но это же безумие! Мало ли что может там говорится?»
То, что она увидела повергло ее в отчаяние и только усилием воли она подавила в себе желание уйти сразу. Возможно, все же ушла, если бы не внимательный взгляд Ефима: ну и как вам это нравится? Я же говорил!..
Фома сидел в позе Будды, но тысячи лепестков сияния его лотоса не были видны миру. Даже улыбка не была явлена, только её внутреннее свечение, само же лицо было даже безразлично. И все-таки внимательному взгляду было видно, что ему хорошо и, если уместно это слово, блаженно!.. Он плавно раскачивался в постели, в амплитуде огромного маятника «бодхи» — медленно, размеренно, и только что не гукал да не пускал пузыри. Глаза его были полуприкрыты. Казалось, он ничего не слышал, кроме этой симфонии блаженства, и огромная рубашка нехотя болталась развязанными рукавами, как уставший дирижер или огородное пугало.
— Если что, Петрович за дверями, — шепнул Ефим, усаживая ее возле постели.
— Что — если что? — не поняла Мария.
— Ну… мало ли, — отвел глаза Ефим. — Что-нибудь странное.
— Я вас не понимаю… — Ей надоела его вечная манера недоговаривать, намекать, экивочить, пусть выговорится, в конце концов!
— Я просто предупреждаю, — улыбнулся Ефим, делая ударение на «просто», и еще раз напомнил, что, возможно, Фомин не будет ни на что реагировать и ей вряд ли удасться перемолвиться с ним хотя бы словом.
— Я думаю, пяти, ну, десяти минут вам хватит, — посмотрел он на часы.
Дверь тихонько щелкнула замком.
— Здравствуй, — сказала Мария, и не узнала своего голоса.
Тишина — она, казалось, прокралась за ней из приемной и тихих коридоров, и теперь звенела из всех углов пустой неуютной комнаты, нарастая.
— Ты меня слышишь? — спросила она, справившись с первым волнением.
Фома, не переставая, раскачивался. Неудержимая, внутренняя улыбка сияла на его лице. Мария почувствовала себя странно. Нельзя сказать, что с Ефимом она чувствовала себя скованно и несвободно, но с ним она ощущала элемент навязывания воли — слабый, завуалированный, подспудный, но он был. Она это ясно поняла только сейчас, потому что ощутила полную свободу. Вдруг. Все было исполнено легкости и гостеприимства. Уже всё было исполнено, ничего больше делать не надо. Хочешь говорить — говори, не хочешь — молчи. Расслабься, успокойся, ты в любом случае абсолютно желанна здесь, потому что…
И она с неожиданной легкостью приняла этот тон, бездумно отдалась этому приглашению и вдруг с удивлением обнаружила, что говорит, давно говорит.
— Жаль… потому что я очень хотела бы знать, куда ты исчез, что это за история с аварией и почему ты, черт возьми, ничего не сказал мне? Ты пропал, как вчерашний день. Следом за тобой попропадали все твои друзья!.. Словно сговорились! Обмен, разъезд, встречная покупка… я теперь понимаю, что это такое — встречная покупка! Научили, спасибо. И никто из них даже не позвонил! Впрочем, это конечно их дело, но ты? Как ты мог так поступить со мной?
Она чувствовала, как разматывается ниточка плотно смотанного клубка под горлом, как будто кто-то тянет за нее и говорила, говорила…
Казалось, прошла вечность — и не прошло секунды.
— Ну что ты молчишь? Я же знаю, что ты слышишь меня. Ты никогда не мог меня обмануть.
Она оглянулась на дверь, словно боясь, что ее могут застать за тем, что она собиралась сделать, как за какой-то непристойностью или глупостью. Ей даже показалось, что она сейчас услышит злорадный смех санитара у дверей. Но нет. Убедившись, что там все тихо, она осторожно накрыла его руку, покойно лежащую на бедре, своей.
— Ты всегда был мальчишкой, придумывающим свои несчастья. Вот, возьми свой листок. Боюсь, что он ввел меня в заблуждение.
Фома продолжал мерно покачиваться, не слыша, не видя, казалось, не дыша даже, все в той же амплитуде. «Идиотка! Тут уже ничего нет от него!..» Мария встала и подошла к окну. Аллея уходила прямо из-под окна в небо, в вечность — засасывающий липовый рай. Или ад.
«А сейчас ты придумываешь себе несчастья», — услышала она. Слова прозвучали явственно, хотя она могла поклясться, что самого голоса не слышала, он словно возник сразу в голове. Мария медленно повернулась. Фома мягко плыл, качаясь, все в тех же водах, и улыбка Гуинплена, только не безобразная, а безбрежная, была его парусом.
— Это ты сказал? — спросила она. — Я не сошла… я не ослышалась?
«Ты не сошла. Это я. Спрашивай, но не говори».
Это было так неожиданно — получить ответ в своей голове, что Мария не то что не нашла, что сказать, но вообще растерялась. Она же видела, что он молчит, даже не смотрит на нее!.. Мысли проносились, не оставляя следа, одна за одной и самые разнообразные, но лейтмотив их был один: «Ну все, я говорю с собой!..»
«Нет, со мной. Спрашивай, но не говори. И отвернись к окну».
— Спрашивать, но не… — Она осеклась, потом, сама не понимая почему, послушалась и заговорила мысленно, сразу оценив насколько это трудно — высказать мысль, не произнося:
«То есть не открывать рта?.. А почему — к окну?»
«Нас слушают, а я хочу отсюда уйти».
«Уйти? Зачем?.. Ты считаешь, что ты здесь… неправильно?»
«Ты правильно поняла. Неправильно. Спрашивай. Десять минут. Осталось шесть.»
— Ты меня помнишь? — спросила она, снова вслух.
Весь этот странный диалог пронесся у нее в голове со скоростью телетайпной очереди и она, потрясенная, позволила ему течь автоматически, почти не думая. Точнее, то что она думала и являлось составной частью диалога. Последний вопрос для нее был слишком важным и она не могла его просто думать, его нужно было произнести вслух. Она пришла в себя.
«Не надо говорить. Тратишь время. Могут услышать. Я тебя помню. Кино, театр, казино.»
«И все?.. — Марии это показалось очень обидным. — Это все, что ты помнишь?»
«Мне всегда казалось, что я тебя знаю, но у меня нет данных».
«Данных?.. Каких данных, ты что машина: кино, вино и домино?! — Она нашла в себе силы на усмешку. — Что за протокольный разговор? Скажи еще, оперативных данных!»
«Сейчас не могу».
«Ну хорошо, а я — перед тобой, что — не данные? Ты же знал меня! Ты же смылся, подлец, куда-то! Куда ты исчез?.. О, нет, Господи, этого не может быть! Я разговариваю сама с собой!»
Мария схватилась за виски. А в ней продолжало стучать: «спрашивай, спрашивай, спрашивай…»
«Спрашивай ты!»
«Я могу только отвечать. У меня нет вопросов».
«Даже ко мне?»
«Ты единственная, из-за кого я здесь».
«Здесь из-за меня?!»
«Ошибка. С тобой».
«Единственной, на которую у тебя еще нет данных?»
«Да».
— Господи, ты даже шуток не понимаешь! — вырвалось у нее.
«Понимаю. Нет времени. Две минуты. Не говори. Спрашивай.»
«Нет, я разговариваю сама с собой. — Мария попыталась взять себя в руки. — Ничего нового я не услышала. Весь этот бред я знаю вдоль и поперек. Надо уйти немедленно… зачем ты меня мучаешь?»
«Хорошо. Сзади тебя тумбочка, в ней твои мандарины. Этого ты знать не могла.»
Мария открыла тумбочку. Её пакет лежал в самом низу.
«Я могла догадаться!»
«Смешно. А ты не можешь догадаться, что лежит под твоим пакетом?»
Мария посмотрела на него. Да он издевается надо мной! Или я сама…
«Нет, — все-таки ответила она, глядя на него с вызовом. — Я не могу знать, что лежит под пакетом».
«Там лежит моя книга».
«Так он не шутил? Я думала…»
Мария вынула черный томик.
«Он никогда не шутит, этот выверт, неужели ты еще не поняла это красивое животное?.. Возьми себе. Все»
Неожиданно перед ней возник Ефим. Неужели прошло десять минут?
— О! — воскликнул он. — Он уже подарил вам книгу? Он с вами говорил?
