Она решительно развернулась и чуть не столкнулась с Ефимом. Он появился совершенно внезапно, ниоткуда, ни звука машины, ни шагов, — словно из крапчатого кружевного полотна солнечного света и тени, что ткали колышущиеся листья лип, прямо перед ней. Из воздуха. Не узнав его сначала, Мария от неожиданности остановилась, поправляя прядь, пытаясь скрыть замешательство.

«Черт! — выругалась она про себя. — Неврастеничкой станешь! Ведь не было никого!..» И довольно неприветливо посмотрела на Ефима. Мягкий светлый костюм, черная бобочка без воротника, темные очки — дачник эпохи четвертой русской революции.

Ефим казался не менее удивленным.

— Мари?! — воскликнул он, сорвав очки и восхищенно разглядывая её.

Но голос выдавал его, он был точно выверен, такой же мягкий и глубокий, как фактура костюма и туфель. Поклон, рука, поцелуй — калейдоскоп положений, фейерверк чувств, но все с легкой самоиронией и несомненным лоском салонного льва.

— Какими судьбами?.. Вы не заболели после всех этих событий?.. — Ефим помахал в воздухе рукой с газетой, как бы подыскивая определение творящейся чехарде в стране. — После всей этой ерунды вокруг, что красиво именуется политическим кризисом?.. У вас такое озабоченное лицо!.. Но все равно, всех прекрасней, всех милее!..

Мария еще раз поправила прядь. Все-таки, как он здесь оказался? Получалось из воздуха! Мистика!.. Я скоро сама с ума сойду!

— Мне сказали, вас нет…

— Как нет? А это что?.. — Ефим показал почему-то кремовую подкладку пиджака, распахнув его, и снова газету. — Я гуляю по саду и вдруг вижу вас! Как изгнание из рая! То есть, наоборот… А мне говорят, меня нет! Как это, Мари? Пойдемте-пойдемте…

Он ловко и опять же очень естественно, в стиле светского разбойника, подхватил её и повел по аллее к воротам.

— Ваш… — Мария запнулась, слово санитар ей не нравилось, применительно к данной ситуации. — Ваш служащий, сказал, что вас нет.

— Петрович! — ахнул Ефим. — Вот каналья! Он уволен, Мари! Уволен без пособия и не уговаривайте меня. На минутку нельзя оставить сумасшедший дом, чтобы кто-нибудь тут же не сошел с ума. Это заразно! Это эпидемия какая-то! Что у меня за работа, Мари, только отвернешься — новый Наполеон или Энштейн, или апостол Петрович!.. Вчера, представляете, один вообразил себя бойлером, выпил стакан крутого кипятка и им же, кипятком этим крутым, поставил себе клизму! Спрашиваю, зачем?.. В горячей воде, говорит, лучше отстирывается. А ты что опять, спрашиваю, носки проглотил? — Нет, мыло… Это они чистку организма проводят. Ну что мне, несчастному, с ними делать, Мария Александровна?

Ефим бодро заламывал руки, вышагивая рядом и был похож на несчастного, как гейзер — на капельницу. Казалось, все его беды существуют только для того, чтобы восторгаться ими и тут же забывать. Он уже рассказывал про Швейцарию, где работал в какой-то высокогорной психушке и где — вот народ! — сходят с ума совершенно по-европейски, интеллигентно и только на почве замещения личности личностью.

— Личностью! — подчеркнул он, вздымая указательный палец вверх. — Но никак не промышленным оборудованием!.. Ладно, стиральная машина, а если он завтра вообразит себя мартеном, нефтяным факелом? Спалит ведь все дотла!..

Тут он заметил глаза Марии.

— А что, собственно, случилось? — спросил он, как обычно, не делая паузы. — Что-нибудь случилось? Вы на меня так смотрите…

— Вы спрашиваете? — удивилась она.

— О, простите! Я с этими моими подопечными… столько всего… простите!

На какую-то секунду Марии показалось даже, что он смешался, впрочем, через мгновение он уже снова непринужденно заметил:

— Вы знаете, у меня такое странное убеждение… зреет, что с вами нужно говорить только начистоту. Итак, милости прошу!..

Они уже шли по аллее обратно к розовому кирпичному домику. Мария даже не заметила, как он развернул ее от ворот. Ефим все говорил, говорил… Снова Швейцария, Альпы, Европа, МВФ, августовский крах, кризис, терракты и Чечня, Чечня, Чечня, и все это на фоне кататонического ступора или возбуждения, только она не поняла, кого. Его?..

— Он мне еще сказал, — подняла она на него глаза, — что у него снова…

— Да! — моментально посерьезнел Ефим. — Да, это так, не буду скрывать! Ему стало хуже. То есть не то, чтобы совсем хуже, а как бы вам сказать?.. Нет! Я даже не думаю, что вам стоит его навещать сегодня и-иии… пока. Эт-то, понимаете…

Ефим поиграл внезапно появившимися в его руках четками — странными, из блестящих круглых камней, все с одинаковым рисунком — открытый глаз… закрытый глаз, причем было непонятно, работа это художника или природы, потому что глаза были совершенно разные, но словно бы похожие.

— Это не самое приятное зрелище… надо сказать, — поделился он.

Мария с трудом оторвалась от странных четок, мелькающих между быстрыми пальцами и словно подмигивающих — открытый глаз, закрытый глаз.

Ефим понял ее взгляд по-своему. И начал говорить. Поплыли липы в головах, или Марии так казалось в мерном шаге, который они приняли, не сговариваясь? Затих ветер. Тишина опустилась на аллею как засада.

— Вы знаете, Мари, в моей практике это уникальный случай. Сложный, вызывающе неправдоподобный бред, который он даже и не пытается приблизить к реальности, просто склеивает: и так, мол, хорошо и этак славно!.. Все это, по моей просьбе, он выразил на бумаге, для ясности — целая книга! Но ясности ника… понимаете, он утверждает, что выходит в какой-то другой мир или миры, их у него множество, что его преследует некто Доктор, который, кстати, лежит в соседней палате. Тоже, надо сказать, презанятная личность — без имени, без прошлого, английский пациент, словом…

Аллея казалась бесконечной, она распахивалась с каждым шагом перед ними и снова смыкалась строгой анфиладой. Было что-то похожее в этом струящемся, пронизанным светом тоннеле и звучащим потоком слов. Они обошли дом и углубились в парк, а Ефим не умолкал…

— Мало того, он заразил безумием этого Доктора и тот утверждает теперь то же самое, тот же бред! Он был уже на выписке, когда устроил побег. Вы не поверите, настоящий побег, со взломом, свечами, погоней! Теперь Доктор уверяет, что он прибыл со специальной миссией, спасти Фому отсюда, мол, его ждут дыры. Очень символично, не правда ли? Если учесть, что весь женский персонал… впрочем…

Мария то появлялась, то пропадала в этом потоке. Книга. Доктор. Побег. Ну, побеги он мастер устраивать! Но книга!..

— А по всей клинике мои пациенты вырезают картонные круги, раскрашивают голубым и розовым (У него об этом в книге, я вам дам!) и воруют их друг у друга смертным боем, как они выражаются. Целые сражения!.. В которые вовлечены даже мои санитары, хоть вам и не нравится это слово. Вам кажется, что оно унижает человека? — неожиданно спросил Ефим.

— Нет, — помотала головой Мария. — Просто он настолько соответствует тому облику, который сложился у меня от советских еще психушек, что я…

— Вы побоялись его обидеть! — закончил за нее Ефим. — Ах, Мария, вы даже не представляете, каким грязным сосудом кажусь я себе рядом с вами!

— Вы говорили о кругах.

— Да-да… — Ефим запрокинул голову вверх и снял очки на мгновение, словно чтобы вдохновиться неотфильтрованным солнечным светом. — Какие-то гимны этим кругам, ритуалы… он превратил своими фантазиями мою клинику в настоящий дурдом!

Мария невольно хмыкнула: как это похоже на него!

— Я могу вас понять, — сказала она.

— Нет, Мария! — горячо возразил Ефим. — Увы! Вы даже не представляете, насколько далеко это зашло! Они слушают его как бога, они молятся и каются ему, как идолищу… что, впрочем, не мешает им избивать его, когда он находится в пограничных состояниях, подобных теперешнему, и не отвечает на их вопросы, не реагирует на просьбы вырезать круг.

— Его избивают?.. — Мария сверкнула глазами. — Ну, знаете, я слышала, что персонал этим грешит, но чтобы сами больные! Это же не тюрьма, в конце концов! Вы должны оградить…