— Убили? — восхитился Ефим. — А где дыры?

Оказалось, что вождю оторвало голову.

— Берем! — заорал Ефим.

— Вы же… на свадьбу? — удивились ему.

— То, что надо — свадьбник без головы!.. На контроль!.. Мы только поменяем деньги!

Вышедший на крики менеджер, то ли турок, то ли азербайджанец, с опиумно упитанным лицом, предложил услуги магазина по обмену: мол, всем будет хорошо, даже не заметите! — но предложенная Ефимом валюта доминиканской республики была встречена без энтузиазма, даже испуганно. И они ушли, пообещав вернуться. Их, естественно, не ждали обратно, поменять такую валюту могло только ЦРУ, а его представительства в Москве еще не было.

— Ну и морока с тобой! — пожаловался Ефим.

С таким же успехом они побывали на всех главных конфекционах Москвы. Фома умирал. ГУМ, ЦУМ, ГАМ, БУМ, БАХ, ТРАХ (торгово-религиозная ассоциация хасидов, где они примеряли свадебные пейсы), калейдоскоп витрин. Его раздевали и одевали со скоростью застигнутого врасплох любовника, но что-то постоянно не устраивало Ефима: то цвет, то фактура, то общая гамма, то мировоззрение продавца, молчавшего, как манекен.

Потом все началось сначала, но медленно и издевательски вдумчиво: ГУ-У — У-У-УМММ, — загудела голова у Фомы. Теперь он знал, что такое последний путь — это подготовка к свадьбе, в то время как Ефим был необыкновенно бодр и в сотый раз объяснял, что ему нужно.

— Нам бы… — Щелкал он пальцами, пристально всматриваясь в ряды костюмов. — Что-нибудь глубокое, сдержанное… Нина Павловна, — прочитал он имя продавщицы на лацкане.

— Строгое?

— Да-да, именно! Траурное, я бы сказал!

— На свадьбу?!

— Вы знаете, на днях, в небольшом сибирском городке, расстреляли свадьбу, прямо на выходе из загса. Тарантино уже снимает об этом фильм. Надо быть готовым ко всему.

Глаза у продавщицы стали, как витрины, перед тем, как в них запустят кирпичом — за что? Она полчаса таскала, из примерочной и обратно, костюмы, брюки, галстуки и теперь готова была сама заделать сибирский вариант марьяжа здесь, между примерочными…

Положение резко изменила Вера.

— Это что такое? — внезапно появилась она из-за спины Ефима, вся в облаке дорогого амбре. — Почему ты здесь?.. Где Андрон?..

Вера, в коротком кожаном костюме, черной же шляпе с хищными полями и чернобурке, скалившей настоящие зубки, вперилась в Ефима и продавщицу. Зрелище не для секции готового платья.

Ефим кивнул. Фомин валялся, брошенный, в примерочной. Увидев его, полуодетого из-за неясности, куда же он — на похороны или все-таки на свадьбу? — она вскричала:

— Что вы здесь делаете, Фима? С каких это пор ты одеваешься в готовом платье, да еще в проходном дворе? Извините, милочка, — обронила она Нине Павловне. — Это мой муж, к сожалению! Вечно он со своими идиотскими фантазиями одеваться черте где!

— Это главный универмаг страны! — сдержанно ответила продавщица, слегка зардевшись. — И…

— Да, и не говорите! — не стала ее слушать Вера. — Превратили магазин черте во что, главная проходная! И вот прутся с котомками!..

Она снова повернулась к Ефиму.

— Так что вы здесь делаете, я спрашиваю?

— Да вот… — Ефим показал на Фому. — Выбираем костюм.

— Это я и так вижу! Для чего?

— На свадьбу.

— Ты что рехнулся? Вы бы еще в салон для новобрачных пошли!

— Это мысль, — усмехнулся Ефим.

— А с кем, кстати? — вдруг подозрительно нахмурилась Вера. — С Ириной что ли? Или уже с этой?!

— Так, това… — Продавщица запнулась, клиенты ей и раньше не нравились, а теперь, после прихода дикой хищницы, уже явно не тянули на товарищей. — Вы выбираете или?..

Ефим тряхнул головой, богемно разбрасывая свой хаер по сторонам.

— Невесту уже выбрали, Нинпална!

— Так, все понятно! — сказала Вера, и повернулась к Фомину. — Андрон!

Он отпустил брюки, они аккуратно легли у его ног.

Нина Павловна с демонстративным возмущением не отвернулась: пусть будет стыдно!

— Андрон, на ком он тебя женит?

— На тебе, сказал…

Если бы дама от конфекциона носила брюки, она бы их тоже отпустила теперь, во всяком случае, мышцы живота у нее непроизвольно сократились и вид стал более заинтересованный, то есть менее замкнутый на себе и обиде, нанесенной главному магазину страны, в ее лице. Она с нескрываемым торжеством сочувственно кивала головой Вере: «ну надо же, слава Богу, и у вас неприятности!.. А эти-то голубчики!.. — Нина Павловна с такой же любовью посмотрела на Ефима и Фому. — То-то они о похоронах! Как же я сразу? Видно же невооруженным взглядом!..»

Теперь она чувствовала себя здоровым человеком среди содомитов и гламуритов большой столицы мегаполиса империи непреходящего солнца. Но то, что произошло дальше, опять потрясло ее здоровый душевный строй (только уличным шахматистам знаком этот шок, когда тебе говорят: шах! шах! шах!.. мат! — и часами по голове), потому что Вера взвизгнула и бросилась к Ефиму, потом к Фоме (тот опять выронил брюки, но Нина Павловна уже не получала этического удовлетворения).

— Правда?! — Потом снова к Ефиму. — Какой ты молодец, Фимочка! Я тебя люблю!

А потом вдруг — к продавщице.

— Я уже не надеялась! — сказала она ей, как женщина женщине. — Вы меня понимаете?

Сказать, что Нина Павловна понимала Веру, значит ничего не сказать, она ее просто ненавидела. Застать мужа с любовником, потом получить этого любовника от мужа себе в подарок и все это в родном магазине, в её отделе! Практически на Красной площади, в виду неуспокоенной могилы! На сорок пятом году безрадостной жизни!.. Удавиться мало!.. Когда же эти новые русские сдохнут в страшных мучениях? Когда их, наконец, расстреляют, как в сибирском городке?.. Молитва ее понеслась прямо в отдел мщения, минуя благодатный, прямо к зазубренному ножу архангела Самаэля.

— Он его уговорил! — интимно прошептала Вера Нине Павловне, не замечая лютого холода в глазах продавщицы или пренебрегая им от великой радости.

— Милочка, я должна вам сделать подарок!.. Андрон!.. Ефим, ну одень же ему брюки, что он стоит, как Микки Рурк? Здесь же дамы!

— Вы замужем?.. — Заглянула Вера в глаза продавщице.

Подарок, от этой сучки в дорогущей коже и еще хищно дышащей, свежей чернобурке… он должен быть… — прикинула Нина Павловна, и быстро перестроилась.

— Мне повезло не так, как вам, — уклончиво сказала она, потому что не могла решить, что лучше: замужество, вдовство, девичество? — что больше тронет эту суку?

Вера впервые внимательно посмотрела на нее и все поняла.

— Не говорите, вижу. У вас все будет хорошо! — сказала она, понижая голос. — И с мужем, который обретет твердый заработок, и с вами, и с двумя любовниками…

— Ну что вы, какие любовники? — разочарованно выдохнула продавщица (она вообще-то расчитывала на деньги, а фразой «все будет хорошо» она наелась до оскомины, муж дарил это обещание на каждый праздник, вместо подарка и праздник превращался в будень). — Нет у меня никаких…

— Будут! — коротко бросила Вера, и вдруг придвинулась к продавщице вплотную.

— Я вам говорю, будут! — с ведьмаческим блеском в глазах повторила она снова, дотрагиваясь до живота Нины Павловны и проводя рукой над самым лоном.

Нина Павловна вздрогнула от неожиданности и хотела было возмутиться, как вдруг почувствовала, что в её остывшем и черством лоне, возникла сладкая и горячая струя, которая распустилась запретным цветком, тем, что стыдишься, таишь, но лелеешь и на горячей подушке, и в толпе.

Секунды не прошло, а обещание Веры уже не казалось ей злой насмешкой. Нежный и порочный цветок распускался в ней твердой уверенностью будущих любовных утех.

Такой многообещающей ласки она не получала ни от одного мужчины, даже в молодости, когда… ах, добрый старый ГУМ, когда лучшие мужчины страны, приезжали сюда откупаться от жен и любая продавщица казалась им московской штучкой. Ах, Альберт, Альбертик, где ты?..

Только теперь она осознала, что вообще сказала эта странная дамочка в чернобурке. Откуда она узнала, что у мужа нет твердого заработка (по совести, вообще, ничего твердого!) и они живут, вчетвером, на ее нищенский оклад?.. И что она стыдится его, даже на этой проклятой работе?.. Правда, любовников, действительно не было, давным-давно, но… теперь она твердо знала, что будут, слишком вольно распустился этот странный, хищный цветок в ней. Во всех смыслах распустился.