— А наши?
— А наши говорят: наши ракеты дрожат от нетерпения, но мы не позволим втянуть себя в эту войну, потому что мы братья сербам, вплоть до ответного ядерного удара. Рекламу «явы» видел? Вот — ответный удар!
— Ё-моё, так это ж война!
— Да какая война? Сейчас воевать-то не умеют! Ну что это такое: одни бомбят, а другие под самолетами с мишенями ходят, мол, попади в меня! Как целочки!.. На одном конце города бомбежка, а на другом — концерт против этой бомбежки! Хрен знает что! Разве это война?! Балаган какой-то, цирк шапито! Вот ра-аньше!..
— А Косово?
— А что Косово? Это полигон, как Чечня и Афган! Вот и будем испытывать новые пукалки.
— А НАТО?
— Они говорят, будем бомбить, пока сербы не успокоятся, а те не успокоятся, пока есть хоть один албанин.
— Так и сказали?
— Так и сказали.
— Дурдом за окном.
— Но братский!..
Потом шепот стал неразборчивым… Третья мировая… Все это спровоцировали американцы, которым нужна Албания — важнейший стратегический пункт Европы и Ближнего Востока… Дума все бросила, выбирает новую столицу юго-бело-русской республики… Добровольцы-жириновцы и лимоновцы… Бандиты и бизнесмены в Сербию не едут, говорят, если бы болели, то поехали б обязательно, а так — нет, пусть родная пуля скосит, не натовская… И уже есть скошенные…
— Ой-иии маааа! — вдруг завыл кто-то, словно от зубной боли. — Ну, они дождутся. Скоро эта НАТА здесь порядок наводить будет!
— А я и говорю, с Лукошенкой надо объединяться и с Милошевичем. Сразу пол-Европы отхрякаем, вот тогда они дристнут!
— Вы еще с Кубой и Северной Кореей объединитесь, не все еще промудохали, бабаи имперские! Тогда точно срать будет нечем от голода!
— А что и объединимся! Спикер слышал, что сказал? Ракеты, мол, направим, куда надо и прощай НАТО!
— Это не спикер, братцы, это этот из холодильника вышел и слегка обледенел, понимаешь!
— Опять ты со своим холодильником, братец!
— Да я депутатов такими еще не видел! Как пионеры на слете: глаза горят — дай гранату, пешком дойдут до Брюсселя!
— Нет, ты что действительно не понимаешь, отморозок, что они мирных людей бомбят? Вон даже Солженицин ваш против!
— А я что — за? Я совсем о другом. Почему мы такие мастаки другим помогать, когда у самих в стране смена времени года уже катастрофа? Даже весны — на лето! Ты мне это скажи!
— Нет, это ты мне скажи, молокосос, почему умея только сперму на руку наматывать по ночам, ты судишь других, причем своих же, а, дрочун?!
— Тише, генерал ихный говорит!
Генерал говорил, что, ради сохранения мира в этом регионе, объединенные войска НАТО ввели несколько танковых дивизий в государства сопредельные с Сербией.
— Ради мира — танки? Ух ты, бли-ин! А как наши танки стояли в Берлине ради мира, так не верили! Посмотри, что началось, отморозок, как мы помогать перестали? Война!.. Разве раньше такое бы допустили? Своих же славян? Они там одни ведь православные остались на всю Европу!.. Да мы бы только один раз танковые траки провернули, они бы все наши долги забыли! Да вообще все забыли — штаны бы стирали! Вояки! Только с воздуха и могут! А ты на земле, как русский солдат, попробуй! В грязи, в дерьме! Вот смотри, отморозок, если у них получится, никогда больше России не быть великой, как Союз!
— Сам ты отморозок! Просрали страну, а я, может, учиться хочу!
— Да он в армию не хочет, в Чечню, поэтому и против, вдруг пошлют!
— А ты хочешь, да? Чего ж ты здесь сидишь, придурка корчишь?! Иди к Жириновскому!
— Кто придурок, ты?!
Началась драка, как всегда, при приближении к истине, но Фома её уже не слышал — он совершенствовал новый разрез времен…
— Фома, ты это… не улетай! Круги кончились, Палыч уже бесится, бль, нормально отреагировать на Наташку не может!
— Кто — я?! — раздался возмущенный голос Маркина. — Сам же!..
— Ты, а кто же? Извращенец, бль! — глумился Илюхин.
— Да она члена моего, потраченного молью, не стоит!
Фома сидел между подушек, как богдыхан и время от времени пускал стеклянные бусы из уголка рта. Просто так, от умонастроения. А умонастроение у него было отличное, голубое и зеленое не покидало его теперь ни на миг, припудриваясь иногда белым порошком блаженного забвения, как охорашиваются в витринах сахарной пудрой дешевые торты, мечтая о кишечных бактериях. Калейдоскоп выбрасывал ему людей, предметы, Фома рассматривал их, выдувая бисер с губ на тоненькой ниточке бесконечного радостного удивления.
— Да это Илюхин Наташку обматерил!..
Расфокусированные глаза долго блуждали в странной череде теней и цветных завихрений, прежде чем выловили в них Маркина, Илюхина, Вована, Профессора Политологии Поповича и еще кого-то, кого Фома не знал, но задушевный блеск глаз выдавал в этих славных людях ту же самую породу, выпестованную циклодолбоном и русифицированной версией душа Шарко — без воды, одним шлангом.
Разговор, как водится в замкнутых системах, шел о женщинах, если уставалось думать о тяжких «судьбах Рассеи». Хотя, конечно, не устанет русский человек, объявлять свою родину дурдомом и одновременно наслаждаться житьем в нем. Тем более, сумасшедший, а русский — самый известный сумасшедший в мире, это доказано, им же. Но иногда и ему нужен перерыв на тему, в которой единодушие столь же удивительно, как и разногласия политические, то есть «все бабы дуры, хоть одну бы сюда!» В данном же случае речь шла о санитарке, а конкретно об активном к ней отношении.
— За что? — спросил Фома, благосклонно улыбаясь всем и никому: процессу пузырения внутри себя.
— Она мне клизму… — начал Илюхин, но его перебили.
— Он сам перепутал!.. Вместо марганцовки кипятку вбухал!.. Опять на неё засмотрелся!
— Говори, — сказал Фома, изливая любовь уже одного Илюхина.
Под таким натиском Илюхин врать не мог и во всем признался.
— Ну ты знаешь, Андрюша, у меня с выдачей вообще, черт знает что, не то что-бль у Маркина…
И вот, страдая вечными запорами, он сделал клизму с кипятком, забыв добавить холодной воды из-за появления Наташи.
— Ё-оо!.. Ты никогда не пробовал? Нет?.. Как будто взлетаешь, бль, сопло пылает! Ну вот… а потом язык обварил тем же кипятком, когда второй раз клизму ставили. Она ж все моет и моет, кошка!
— Что ж ты ее в рот-то? — спросил Фома. — Уж вроде трудно перепутать с соплом?
— Пробовал, чтобы опять кипятку не бухнуть, а краник не закрыл, наклонил и… — Илюхин увел глаза в сторону. — В общем, с обоих концов себя обварил.
— Это где ж у тебя конец-то получается? — поинтересовался Вован, личность странная даже в сумасшедшем доме: неизвестно кто, неизвестно откуда, только рожа совершенно бандитская, как у призывника. Большие, навыкате, глаза смотрелись на бритой голове, как оптические прицелы нехорошего ночного видения. Возможно, от непрерывной эзотерической игры с гениталиями под одеялом, от так называемого ночного эгоизма.
— Как где? — удивился Илюхин. — Как у всех, бль — в заднице!..
— А я думал, язык — это конец всему! — обронил Фома.
— Вы меня удивляете, сумасшедшие! — вмешался Маркин. — Конец, это конец! И он может быть везде, как во рту, так и в заднице!
Договорить ему не дали.
— Ах ты сидор гнойный!..
Фома закрыл глаза от начавшейся вокруг него вакханалии благозвучия. Когда он их открыл, буря закончилась и последние её раскаты затихали в палате:
— Двурушник! — веско заключил Профессор Политологии Попович, он был похож на того дядечку в телевизоре, что с улыбчивой хитрецой комментировал вчерашние новости, при этом держа фигу не в кармане, а прямо на столе, в экран: нате!
— Вчера опять круги воровал! — пожаловался Илюхин на Маркина. — Ты перестал, так он начал!
— Я?.. — Фома уже с трудом оставался с ними. — Да они мне вообще не нужны. Придумали равновесие устраивать, одна палата голубая, другая розовая…
— Я про идею, Андрюша, про идею! Картонки что? А вот идея, бль, равновесие! Это же класс!.. Я заметил, что и медперсонал по-другому, если у тебя круг! Совсем по-другому!
