— Он попросил отвезти его в детский дом. Я и увез.

— Но сначала купили ему одежду, накормили и свозили на стадион. Почему стадион? Что вы там делали?

— Катались на самокатах. Я пытался уговорить его на пробежку в парке, но Орест хотел как раз на стадион. Это было для него важно.

— А вы всегда так добры к детям из приюта?

— Всегда. Я сам из приюта.

— Ждите, в досье говорится, что ваши родители умерли семь лет назад.

— Приемные. Хотя никого роднее их у меня не было.

— До усыновления вы воспитывались в том же приюте, что мальчик?

— Мой приют в Крыму, а в этом я никогда не был. Хотя он мне знаком — видел на фото, не могу только вспомнить, где…

— Гражданка Домановская, с которой вы виделись…

— Кто это?

— Инара Домановская.

— А, она вышла замуж.

— Вы расстроились? Хотя как это понять, если вы все время изображаете обиженного Мальвиной Пьеро. Кто она? Вы были в нее влюблены? Кажется, я понимаю: вы до сих пор ее любите.

— Как это касается дела?

— Непосредственно, ведь ситуация складывается очень интересная. Вы влюблены в женщину, которая вышла замуж за другого, и убегаете из больницы с ребенком, склонным к суициду. С ребенком, который он давно пытается усыновить, и на этот раз у него наверняка бы получилось. Представьте, вы стали судьей и разбираете такое дело. Неужели поверите в совпадение?

— Вы слышали об обоснованном сомнении?

— Похоже, обвиняемым в вашем зале суд очень повезет. С таким мировоззрением вы рискуете стать легендой судейского корпуса. Хотя со всей этой историей, наоборот, рискуете не стать.

— С моей болезнью я уже ничем не рискую.

— Как вы сами считаете: почему президент решил, что одним из судей должны стать именно вы? Может, есть какая-то взаимосвязь между вами? Общие знакомые, клиенты, которым вы помогли?

— Нет, по крайней мере, я таких не знаю.

— А может так быть, что президент вас знает, а вы его — нет?

— Что за глупый вопрос?

— Может, вы дружите с антикоррупционным прокурором?

— Наш разговор безвозвратно двигается в тупик.

5.9

Они вошли в комнату для допросов без стука: двое полицейских и двухметровый бритый налысо здоровило с телефоном, который в его руке казался манящей детской игрушкой. Чистая гора мышц. Я не мог удержаться от мысли, как же ему удается своими бревнами набирать номера на такой крохе.

Мой собеседник взглянул на гостей с плохо скрываемым раздражением, но стоявший позади здоровила полицейский пожал плечами, очевидно считая это достаточным объяснением.

— Господин Эдем, я ваш адвокат, и мы уходим, — отрезал здоровье. За все время, пока мы были в комнате, он так и не взглянул ни на кого другого. — Директор интерната просит прощения за это небольшое недоразумение с мальчиком. Этот инцидент не будет зафиксирован ни в каких документах, кроме журнала участка, но это не страшно.

Deus ex machina, подумал я. Ни разу — ни в собственном кабинете, ни в комнате для свиданий, ни в зале суда — я не сталкивался с ситуацией, когда из-за холмов появляется кавалерия и спасает моего клиента. И уж точно не ожидал, что однажды конница ворвется в гущу боя ради меня самого.

Мне торопливо вернули изъятые вещи, так, словно в противном случае мой адвокат мог заграбастать своим лапищем заборного работника полиции и стукнуть им о вылинявшую стену.

Со спасателем в дорогом костюме я заговорил только оказавшись на улице.

— Сроду у меня не было своего адвоката, — сказал я.

— Зато у меня в свое время было их много, — ответил крепыш не сходя с места.

Секунд через десять стало ясно, чего он ждал. Перед входом в участок плавно остановилась двухдверная «Тесла» — и я почувствовал себя второстепенным персонажем элитной рекламы. Этим парнем, которому суждено наблюдать за этим чудом со стороны и у которого нет никаких шансов оказаться в салоне такого автомобиля.

— Прежде чем уехать, объясните, кто вы, откуда обо мне узнали и почему решили вытащить из участка? — скороговоркой выпалил я, потому что ступи эта гора мышц хоть шаг — и лавины уже не остановить. Но признаюсь, даже если бы он решил рассказать подробно, наверное, половину его спича я бы пропустил — мысли были заняты только одним: как он собирается втиснуться в эту «Теслу»?

Адвокат сказал коротко, но и тут ему пришлось повторить.

— Это приехали за вами, коллега. Там все расскажут.

Он приветливо хлопнул меня по плечу — так, что я чуть не скатился с лестницы, и двинулся к стоянке. Полы его пиджака не смели развеваться на ветру.

Дверца «Теслы» открылась, и водитель — широкоплечий, скуластый, с улыбкой Такеси Китано — кивнул, торопя меня.

— Куда мы едем?

— Домой к Виктору Шевченко, — ответил водитель. — Слышали о таком?

— Приходилось, — пробормотал я.

Я вспомнил о визитке Виктора Шевченко в своем кармане. Так что она появилась в моей палате неслучайно. Что еще я успел пропустить за время запятые?

— Он решил отправить за вами «Теслу», чтобы вы чувствовали себя в большей безопасности, — добавил водитель, когда полицейский участок был уже позади.

— Как это связано? — удивился я.

— Ну-у-у, — затянул водитель, — например, никто не похищает людей на «Тесле».

— А вот теперь мне становится страшно, — сказал я.

* * *

Память всегда запечатлеет момент вашего знакомства с миллиардером, даже если он был обставлен совершенно тривиально. Но мне было что запомнить: когда я увидел Виктора Шевченко, он держал в руке молоток.

— Рад видеть вас на ногах, Эдем! — воскликнул он мне как старому знакомому. — Вам не кажется, что криво висит?

Стоя на нижних ступенях широкой лестницы и опираясь на мраморные перила, Шевченко примерялся к фотографии в рамке. На ней вздымались в небо постройки из синего стекла. Три кита — я их знал, хотя мне не приходилось в них бывать. Они поражали своим видом, и фото было сделано мастерски, но удивляло другое — городской пейзаж именно на этом месте, ведь это первое, что бросалось в глаза человеку, который заходил в дом. Впрочем, присмотревшись к изображениям, расположенным рядом, я убедился, что все они подобраны без особой логики: несколько фотографий самого Шевченко, натюрморт с бутылкой вина, портрет незнакомого мне старого… Так что снимок «Трех китов» не выходил за пределы допустимой вычурности этой частной фото.

— Надо немного поднять правый край, — посоветовал я.

Шевченко повиновался. Затем вытянул шею и крикнул куда-то в сторону: «Папа, папа!» В ответ — звон посуды.

— Папа решил сегодня нас удивить и побыть шеф-поваром, — заявил Шевченко, будто давно меня ждал. — Как вы себя чувствуете? Я удивился, узнав, что вы исчезли из больницы. Пока мне не сообщили, что вы в отделении полиции, у меня даже было мнение, что вас угнали прямо с кровати.

— Да кому я нужен, — отмахнулся я.

— Вот и мне хотелось бы это выяснить.

Слева от меня послышался шорох и из соседней двери вошел остроухий дедушка. Он поздравил меня кивком головы и сразу же достал из кармана пиджака очки — видимо, чтобы увидеть, с кем он поздоровался. На правой руке не хватало двух пальцев.

— Еще минут двадцать придется подождать, но Лука говорит, что вы такого еще не готовили, — обратился он к сыну. — Значит, для тебя и твоего гостя этот обед будет сюрпризом.

— Прекрасно, папа. Посмотри, нормально повесил?

Старик долго изучал выстроенную на стене композицию — было видно, что для него очень важно как можно более тщательно выполнить просьбу.

— Хорошо получилось, — старик сглотнул слюну и добавил: — Сынок.

Фотографии на стенах — это привилегия собственного жилья. Мое поколение годами переезжает из одной съемной квартиры в другую. Мы мобильны. Мы меняем виды из окна, города, а иногда и страны. Но фотография на стене для нас — это роскошь, ведь нужно согласовывать с арендатором каждый забитый гвоздь. Ты можешь постараться и получить разрешение на одно или два отверстия, но никто не позволит развернуть в съемной квартире целую цепочку воспоминаний.