«Легко не заметить того, кто явно хочет, чтобы его не замечали. Если ты надеялась на другую реакцию, я бы посоветовал пересмотреть твоё поведение».

Я чуть было не сказала ему: «Я знаю, чёрт возьми… Я знаю, что если хочу, чтобы меня воспринимали иначе, то надо вести себя иначе. Я просто не знаю, как». Вот только раздражающие слёзы сдавили горло, и слова не приходили.

В последнее время я так часто чувствую, будто вот-вот расскажу многим людям о давно наболевшем, но правда подобна кому в моём горле, который я не могу распутать, и даже не могу найти в себе сил на его распутывание.

Я хочу найти это мужество и эти слова. Я хочу постоять за себя и сказать, что заслуживаю шанса стать тем, кем я способна быть — на поле и за его пределами. Я хочу, чтобы меня воспринимали как взрослую, желанную бисексуальную женщину — эта концепция кажется совершенно чуждой моему кругу общения, моим братьям и сестре, несмотря на то, что у многих из них есть одинокие друзья, которые заинтересованы в свиданиях. Я хочу, чёрт возьми, открытую посуду и бокал вина за ужином. Я хочу, чтобы меня воспринимали не как ребёнка в конце стола, а как человека с умом и голосом в нашей семье.

Я хочу толкать себя к большему, тянуться, достичь чего-то и немного блистать. И я хочу, чтобы моя семья поверила в меня, была первой, кто увидит эту возможность.

Не слишком ли многого я прошу?

— Категорически нет, — голос папы прерывает мои мысли. Он звучит необычно серьёзно и тихо, как раскат грома в воздухе.

Я бросаю взгляд на другой конец стола, где Рен и папа молча смотрят друг на друга. От отца у нас с Реном рыжие волосы, хотя у моего отца они теперь посеребрены проседью на висках. Его зелёные глаза, которыми он одарил меня, прищурены, когда он смотрит на моего брата.

Лицом Рен похож на маму, но телосложением он очень напоминает папу — широкоплечий, крепкий и высокий. Как и папа, Рен имеет натуру огромного плюшевого мишки, поэтому очень странно, что они сверлят друг друга взглядами, а между ними возникает напряжение.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Мама смотрит в мою сторону, колеблясь, затем говорит:

— Не волнуйся, малышка. Это просто продолжающийся разговор о семейных… решениях.

— Продолжающийся? — я хмурюсь. — Почему я об этом не знаю?

Оливер, самый близкий мне брат и по возрасту, и в эмоциональном плане, бросает на меня виноватый взгляд, от которого у меня такое чувство, будто меня пнули в живот. Он знает обо всём, что бы это ни было, но даже он не сказал мне.

— Тебе не о чём беспокоиться, — говорит папа, откидываясь на спинку стула и обхватывая рукой кружку с пивом. — Вот почему.

Мои щёки горят, и на глаза наворачиваются первые слёзы.

— Это касается нашей семьи, и мне не нужно беспокоиться об этом?

Никто, кажется, и не осознаёт, насколько это обидно. Мама накрывает папину руку своей и нежно поглаживает. Фрейя, сидящая рядом с ней — почти мамина копия с их почти белыми волосами до плеч — с беспокойством смотрит на папу своими бледно-голубыми глазами. Тео отрывается от кормления и начинает плакать. Эйден осторожно забирает его у Фрейи, затем встаёт, подбрасывая Тео на руках, но перед этим мягко сжимает плечо Фрейи, нежно проводя большим пальцем по её шее.

Фрэнки кладёт руку Рену на спину и гладит.

Рука Гэвина в оберегающем жесте лежит на спинке стула Олли.

Вигго необычно молчалив и ковыряет этикетку на своей пивной бутылке.

— Что происходит? — спрашиваю я резким голосом. — Почему все так странно себя ведут?

Линни перестаёт раскрашивать и поднимает на меня взгляд.

— Кто знает. Взрослые всегда ведут себя странно.

— Я взрослая!

Линни хмурится и склоняет голову набок.

— Да?

Боже, устами младенца…

На глаза наворачиваются слёзы. Я знаю, что я чувствительная. Я знаю, что, возможно, слишком остро реагирую, но я так устала от этого чувства. Мне больно, что в очередной раз ко мне относятся не как к полноценному члену семьи. Я уверена, что мои родители, братья и сестра желают мне добра. И я представляю, что бы ни происходило, это, должно быть, так сложно, что они хотят оградить меня от этого.

Эта последняя мысль — единственное, что удерживает меня от взрыва после того, как я слишком долго сдерживала своё раздражение.

Я смахиваю едва не навернувшиеся слёзы и заставляю себя улыбнуться племяннице. Аппетит пропал, я отодвигаю тарелку с недоеденной едой в сторону, затем придвигаю поближе книжку-раскраску с покемонами.

— Какого цвета щёки у Пикачу, Линни?

Когда она отвечает мне, а я заполняю эти круги ярко-вишнёвым цветом, комната вокруг меня успокаивается, и в нашем семейном мире восстанавливается предсказуемый порядок.

По крайней мере, я полагаю, что моя семья видит это именно так.

Я же, с другой стороны, даю себе обещание, что так или иначе, каким-то образом позабочусь о том, чтобы вскоре, наконец, моя семья, моя команда — все — увидели, как много на самом деле изменилось.

* * *

Как оказалось, легче сказать, чем сдержать это обещание. В последние пять дней, прошедших после неудачного семейного ужина, в перерывах между тренировками, общей физической подготовкой и перечитыванием моей любимой любовно-фантастической серии, я пыталась — безуспешно — понять, что же будет дальше.

Я хочу, чтобы люди воспринимали меня по-другому, но как мне этого добиться? Я знаю, что внутри я изменилась. Но когда я смотрю на своё отражение в витрине магазина недалеко от моей квартиры, я сталкиваюсь с тем фактом, что внешне я действительно совсем не изменилась.

И это чертовски раздражает, учитывая то, как сильно я выросла даже за последние несколько лет. После выпуска из КУЛА прошедшей весной, после ускоренного трёхлетнего обучения, благодаря моим оценкам и спортивной стипендии, я стала как никогда независимой. Я старательно просматривала предложения по недвижимости и абсолютно самостоятельно нашла солнечную квартиру-студию, от которой совсем недалеко идти до пляжа. Я выбрала своего агента, не спрашивая совета ни у кого, кроме Фрэнки — но она сама работает в этой сфере, так что это был профессиональный совет. Я попала в стартовый состав национальной женской сборной по футболу, затем подписала контракт с лос-анджелесской командой «Энджел Сити». Я даже наконец-то получила водительские права после часов практики за рулём любимой колымаги Вигго, Эшбери.

И я всё равно выгляжу как тихая, неловкая девочка-подросток, которая оставила кошмар старших классов ради онлайн-обучения и больше не возвращалась. Девочка, которая сидела на задней парте, на крайнем сиденье на каждой лекции, не желая быть увиденной или вызванной, поскольку выразительно говорить с ходу — не мой конёк, и когда ко мне прикованы взгляды, я делаюсь красной как помидор (если только это происходит не на футбольном поле).

Я наблюдаю за своим отражением, пока у меня вырывается тяжёлый вздох. А потом моё внимание привлекает ликование толпы. Повернувшись на звук, я замечаю ресторан с открытой террасой, где по телевизору показывают повтор самых ярких спортивных событий, и вижу, как стадион Доджер взрывается при виде хоум-рана, а потом запись переключается на ведущих в их студии. Налетает вечерний августовский ветерок, донося запах горячей солёной картошки фри.

Мой желудок урчит, напоминая мне, что я сегодня не ела со времени тренировки. Может, еда в желудке поможет стимулировать креатив, придумать первый шаг в том, что я решила назвать проект «Зигги Бергман 2.0».

В уголке террасы ресторана есть маленький столик за двоих, на который падает вечернее солнце, и я прошу администратора посадить меня за него. Усевшись, я просматриваю меню, после чего выбираю сэндвич с курицей на гриле и порцию картошки фри. В последний момент я заказываю ещё алкогольный клубничный молочный коктейль.

Наполовину расправившись с алкогольным молочным коктейлем и уже давно умяв сэндвич с курицей, я провожу долькой картошки по луже кетчупа и смотрю в телевизор. Я ничуть не приблизилась к пониманию первого шага в проекте «Зигги Бергман 2.0»