Эта острая боль становится всё острее и глубже, проникая опасно близко к скукоженному органу в моей груди, который лучше не замечать.

— Есть ли смысл в этой мотивационной речи?

Когда Рен говорит, его голос звучит необычно мрачно.

— Я хочу сказать, что Фрэнки может помочь тебе, насколько это возможно, но в конечном счёте всё зависит от тебя, твоей мотивации, твоей веры в себя. Ты должен посвятить себя переменам, которые изменят всё к лучшему, Себ.

Я стону и провожу обеими руками по волосам.

— Да, я знаю.

— Я думаю, тебе нужно сократить употребление алкоголя, — предупреждает Рен. — Или лучше совсем от него отказаться.

Я морщусь.

— Это кажется немного экстремальным.

— И никаких кутежей.

— Кутежей? — я фыркаю. — Мы что, в девятнадцатом веке?

Меня бьют подушкой.

— Ладно, — ворчу я. — Никаких «кутежей».

Рен встаёт, скрестив руки на груди.

— Если ты какое-то время будешь придерживаться правил, залечишь свою ногу, дашь Фрэнки немного времени, чтобы она нашла способ восстановить твой имидж, то очень скоро вернёшь расположение команды.

— И моих спонсоров, — напоминаю я ему. — Давай не будем забывать о спонсорах.

Он закатывает глаза.

— С деньгами у тебя всё будет в порядке, даже если ты потеряешь нескольких спонсоров.

— Ах, да, но тогда как я смогу позволить себе разбить ещё одну машину стоимостью в сто тысяч долларов?

Глаза Рена становятся на редкость ледяными.

— Шутка, — говорю я ему, садясь. — Это была шутка.

— Слишком рано шутить о таком, — бормочет он, поворачиваясь обратно к кухне. — Ты мог серьёзно поранить себя или кого-нибудь ещё.

Я откидываюсь на спинку дивана и смотрю в потолок. Рен прав. Чтобы расположить к себе команду и моих спонсоров, я должен какое-то время выглядеть так, будто веду себя прилично и привёл жизнь в порядок. Ключевое слово: выглядеть. Само собой, меняться на самом деле я не планирую.

Если я не сделаю вид, что исправился, я могу потерять единственное, что для меня важно. Хоккей. Редкую дружбу, которая проложила себе путь в моё существование. Образ жизни, который приносит мне все те удовольствия, которыми я так наслаждаюсь.

Растянувшись на диване Рена, я ломаю голову, впервые за свою взрослую жизнь задаваясь вопросом, как бы мне провернуть хитрость и притвориться порядочным человеком.

Я даже не представляю, с чего начать.

Глава 3. Зигги

Плейлист: Liz Brasher — Body of Mine

Воскресный семейный ужин раньше был моей любимой частью недели. Все местные Бергманы, а также братья из штата Вашингтон, когда те приезжают в гости, рассаживаются со своими половинками за длинным столом из потёртого дерева в доме моих родителей. Смех и разговоры за столом с семейными блюдами моей шведской мамы при мерцающем свете свечей.

Но теперь воскресный семейный ужин — это просто ещё одно место, где я чувствую себя в ловушке роли, которая сидит на мне, как старая одежда после скачка роста — слишком маленькая, раздражающе тесная. И я не знаю, как именно это изменить. Я знаю, что переросла ярлыки, которые носила раньше, но никак не могу понять, что я хочу носить сейчас, и что будет казаться правильным.

Наверное, я хотела бы, чтобы именно моя семья могла выкроить мне побольше места, чтобы они были хотя бы немного открыты для возможности моего роста и перемен, пока я разбираюсь с этим.

Я сижу со своей племянницей в детском конце стола, окружённая книжками-раскрасками и крошечными леденцами — это чтоб вы понимали, как далеко мне до исполнения этого желания.

Не поймите меня неправильно, моя племянница Линнея — Линни, как мы её зовём — очаровательна. Ей три с половиной года, она очень разговорчивая и такая развитая не по годам, что я беспокоюсь, что она даст фору моим озорным братьям, Вигго и Оливеру.

Однако, пока мы едим вкусную еду, поставив свечи на другом конце стола, чтобы она не могла до них дотянуться, я отчётливо осознаю, что последние двадцать минут слушаю её шутки о какашках и пуках — пусть и очень остроумные шутки о какашках и пуках — в то время как мои родители сидят на другом конце стола, увлечённо беседуя с остальными моими местными братьями и сестрами и их партнёрами. Родители Линни, моя сестра Фрейя и её муж Эйден, который держит на плече своего маленького сына Тео, сидят напротив моих братьев Вигго и Оливера, а также партнёра Олли, Гэвина. Рядом с ними моя невестка Фрэнки и мой брат Рен. Они все наклоняются вперёд, поставив локти на стол, склонив головы друг к другу, держа в руках бокалы с вином и пивом, и танцующий свет свечей освещает их лица.

А я сижу здесь, держа в руках стакан с крышкой и соломинкой, потому что, видимо, мама всё ещё думает, что мне девять, и я могу всё разлить. Вздохнув, я убираю крошечную зефирку из книжки-раскраски «Покемоны», принадлежащей моей племяннице, и начинаю закрашивать большое заострённое ухо Пикачу.

Линни наклоняется ко мне, и её льдисто-голубые бергмановские глаза устремлены на меня. Её тёмные волнистые волосы, как у Эйдена, наполовину выбились из пучка, который подпрыгивает, когда она шевелит бровями.

— У меня есть ещё одна шутка, тётя Зигги.

Я заставляю себя улыбнуться и вытираю полоску соуса с её щеки.

— Я вся внимание.

— Зачем клоуну подушка?

У меня вырывается вздох.

— Я не знаю. Зачем?

Она снова шевелит бровями и говорит:

— Затем, что это подушка-пердушка.

Я театрально морщу нос, зная, что это доставит удовольствие этому ребёнку, который любит вызывать у людей отвращение.

— Фуууу.

Она глупо хихикает и накалывает кусок нарезанной фрикадельки.

— Это моя новая любимая шутка.

Пока Линни запихивает фрикадельку в рот, я улавливаю окончание фразы Рена:

— К счастью, он только ушиб ногу, но всё равно будет не в состоянии играть ещё как минимум две недели.

— Ту же, которую он сломал этим летом? — Фрейя, которая работает физиотерапевтом и знакома с подобными травмами и с работой по их восстановлению, морщится, когда Рен кивает. Она забирает у Эйдена хнычущего Тео и приподнимает какой-то потайной клапан на своей рубашке, затем опять прикладывает его к себе, чтобы покормить грудью. — Это плохо.

— Ушибленная нога — наименьшая из его проблем, — бормочет Фрэнки. — Его общественный имидж в гораздо худшем состоянии. Он врезался на своей бл*дской — простите, блинской — машине, — поправляется она ради Линни, — прямо в здание программы внешкольного образования. Неосторожно ведя машину со сломанной ногой. Выглядит всё ужасно.

Гэвин задумчиво хмурится. Как и Олли, он профессиональный футболист, хотя сейчас ушёл из спорта.

— Его спонсоры бросили его?

— Как горячую картошку, — Фрэнки делает большой глоток вина. — И, извините за каламбур, он ходит по невероятно тонкому льду с руководством «Кингз».

— Я беспокоюсь за него, — признаётся Рен. — Себ всегда отличался безрассудством, но эта последняя оплошность кажется более серьёзной, чем все предыдущие.

— Это серьёзнее, чем просто оплошность, — говорит Фрэнки. — Это полное дно.

У меня внутри всё сжимается. Мне должно быть наплевать на Себастьяна Готье. Но, услышав, что он въехал на своей машине в здание и покалечился ещё больше, зная, что он потерял расположение своих спонсоров, и у него огромные проблемы с командой, я испытываю необъяснимую грусть.

Бывая на играх Рена, я видела Себастьяна и то, как он летает по льду. Этот мужчина оживает, когда играет. Если его отношение к хоккею хоть немного близко к тому, что я испытываю к футболу, он должен быть несчастен из-за того, что поставил под угрозу свою карьеру.

Я пытаюсь направить свои мысли в нужное русло, не сопереживать тому, кто сумел так бесцеремонно разрушить то, чего очень немногие могут достичь; тому, кто действительно достоин презрения. Но, по правде говоря, последние несколько недель я много думала о Себастьяне Готье.

Потому что он относился ко мне по-другому, как никто другой не обращался со мной. Не только сначала, когда он не узнал меня, когда дразнил и провоцировал, но и когда он узнал меня. Даже тогда он обращался со мной как со взрослой женщиной, которая может справиться с его мудачеством, а не как с какой-то хрупкой вещью, с которой нужно обращаться осторожно. Он не отступил. Он напирал дальше. Он сказал что-то, что задело за живое.