Рынок и не думал пустеть, наоборот — с обеда нечеловеческого подобия прибавилось чуть ли не вдвое, да и всяких разных, вроде меня — на случай, на всякую пользу — было не меньше. Путь мне перешёл давешний старик. В руках у него была корзина, на голове сразу две шапки: ушанка, на ней шляпа. Фетровая.

— Зiлля взяв? — крикнул мне в лицо он.

— Глухих повезли! — проорал в ответ я.

— Бери соломку! — продолжил он и быстрым движением сунул что-то, похожее на маленький веник прямо мне в сумку.

— Вот дякую, аж пiдскакую, — в сердцах сказал я. И сделал шаг в сторону. Большой.

На том самом месте, где я сошёл с карусельки на Зильничи, теперь стояла палатка. Большая, довольно обтрёпанная. Когда-то ярко-жёлтая, нынче выгоревшая до грязно-белого, с полустёртой надписью над входом: «Шатро».

Очень неопрятный зазывала хватал за полы проходящих мимо, втираясь. Не минула напасть и меня.

— Молодой, счастливый! Ты слухай, шо кажу. Иди подивися жiнку-змiюку, — доверительно сообщило мне пугало. — Й другу, таку саму — зовсiм безголову! А як не зайдеш — caмi по тебе являться?^[87]

— Я такой радый, — ответил я, вывинчиваясь из объятий зазывалы. — Де у тебя кошик, кину тебе грошик… Может быть.

— Заходь, не плакай, — попытался схватить меня за рукав зазывала.

— Другой раз, — вновь улизнул я.

— Тут де выход, там и вход, — отозвался он и приоткрыл завесу. Внутренности «Шатро» мне не понравились даже издали. Оттуда валила тьма, лезли, клубясь, липкие тени и грохотали совсем неподалёку, словно по мосту подковами, копыта.

«Не иначе четвёрка, — подумал я. — Цугом…»

Пришлось отступить.

Четверть часа я слонял слоны: глянул сквозь зеркальце, осмотрел навский сухостой на узвар и присушку с черносливом — аккуратно расфасованную, но с молью. Приценился к пальчаткам с когтями, чуть не сменял ремень на дурное золотко… И, разыскивая выход, вновь наткнулся на Ежа. Он пререкался с павлином.

— Ты не должен говорить без разрешения, — наставлял павлина Ёж.

— Ауспиции тревожны, — возражал павлин.

— Почём торгуешь пташку? — поинтересовался я.

— Засон, — беззаботно отозвался Ёж. — Тебе, майстер, уступлю.

— Зачем же, — возразил я. — Вот и он, свежий сон.

Я отдал Ежу пучок цветочный. Не успел драгоман Крыштоф удивиться, как сон повёл себя по науке — словно брошен был умелой рукой вхолодную воду: затрепетал, растопырил пушистые лепестки и мгновенно отправил Ежа на боковую, всего лишь прилепившись к Кристофову уху.

Я забрал из ежиных лапок коней цепочки.

— Где остальные психопомпы? — спросил розовющего павлина я.

— Вырий^[88], — кратко сообщил павлин. И глянул на меня внимательно.

— Как же теперь выйти? — подумал я вслух.

— Вещание отлично от всего, — подал реплику павлин. — Настает сильная связь с непостижимым. Открыть двери и взойти помогут шесть предметов. Три из них земля, — продолжил он. — Два из мира трав. Один — вода. Эти шестеро рушат барьер.

Грохот и цокот из шатра стали слышны ясно.

Я сел прямо на битую землю. Иногда просто-напросто не до выбора.

— Значит, так, — начал я и открыл сумку.

Павлин подошёл поближе и встал на цыпочки, если так можно выразиться. Взгляд его был внимателен.

В сумке нашёлся магнитик, кусочек кварца и мелок. Ещё веточка вереска, каштан и жёлудь.

Тут из «Шатро», в прахе и грохоте, вылетела здоровенная, запряжённая четвёркой вороных карета с красными колёсами и ринулась, намерений не скрывая, по мою душу.

— Тикай! — невежливо заметил мне павлин и взлетел.

Я бросил в карету кварц. Дальше пришлось бежать. Петляя среди ярмарочных зевак.

Кварц было вырос до размеров скалы, но над самой крышей рыдвана лопнул, обдав карету градом щебёнки и песка.

Мы оторвались от преследования ровно на время, достаточное для рисования двери мелом на земле — стоило карете вывернуть из лабиринта прилавков, давя и разбрасывая нехитрый скарб их заодно с обитателями, как я распахнул перед упряжкой нарисованное — с разгону карета ухнула вниз. Я закрыл дверь и стёр след.

— До перехода скоро, сообщила мне птица, встряхивая хохолком. И я отправился розовому хвосту вслед. Тут земля вспучилась, и едва на пути у нас явились оскаленные лошадиные морды — прямо в них полетел каштан. Корни утянули карету вниз, и земля, потревоженная, сомкнулась. Со всех сторон бежали ко мне ярмарочные вигиланы^[89]… Хрипло выла дудка охраны. Мы успели дойти до края Тóргов… Земля вздыбилась вновь и исторгла карету, поглотив взамен нескольких вигиланов.

Я поцеловал свой вереск и бросил его вороным под ноги. На пути упряжки встала длинная худая фигура. Распростёрла руки, открыла немалый рот и взвизгнула… Поднялась пыль, кони заржали дикими и звонкими голосами, взвились… Карета завалилась набок.

Я привязал магнит к палочке, и мы поспешили к карусельке.

— Ты очень начитанная птица, — похвалил по пути павлина я. — Или грамотея съел. Скажи, пока мы не простились — буду ли я богат?

— Для удачи в делах нужен волшебный мешочек, — рассудительно заметил павлин. — Зелёный. Сшитый своими руками. Положи в него десять унций базилика, пять частей мяты, три щепотки крупной соли, высушенную и перетёртую кожуру трёх средних яблок, три медные монетки и одну монету белую. Скажи: «Крас-крас-крас. Дело позади, дело впереди, прибыль нынче». Повесь в незаметном месте. Регулярно, в начале каждой недели, не забывай брать этот мешочек в руки и, разминая его пальцами, трижды читать то же самое.

— Крас-крас-крас… — задумчиво сказал я… — Завтра, завтра-не сегодня.

Мы, павлин и я, дошли до перехода. Каруселька оказалась мельничным колесом в чёрной воде. Кудрицкая — насыпью над ней. Пришлось сажать жёлудь… Уговаривать вырасти. Потом перебираться через воду по листьям, просто скок-поскок. Зато опередили погоню и обрушили на неё дуб, выросший, как с перепугу. Было слышно, как кто-то трясёт заклинившие под массой дерева дверцы, как всхрапывают придавленные кони, как щёлкает и свистит кнут.

Каруселька-меленка вертелась беззаботно.

— Стань, допоможи! — крикнул я. И каруселька разлетелась в пыль. По реке, чёрной и маслянистой, прошла немалая волна, смыла осколки перехода и успокоилась. Карета пропала вместе с Зильничами. Передо мною лежала скользкая тропа по гребню насыпи. Было темно. Далеко впереди едва брезжила полосочка света.

И розоватый павлин перелетел мне путь, справа налево.

«Ведь ауспиции тревожны, — подумал я. — Было бы хуже, если б крикнул, например, трижды. Дурная весть». Но павлин летел на свет молча, сосредоточенно вытянувшись, словно ныряя. «Молчание обнадёживает», — решил я.

Дорога пошла вниз. А потом стало светло, я моргнул несколько раз и вышел на Кудрицкую. Немного неожиданно. В самое начало бульварчика. Рядом со сломанной каруселькой.

На верной стороне Сенки было все по-прежнему — Змеиная колонна зеленела между пасмурным небом и затейливой гранитной мозаикой мостовой. Звякала двойка, пробирающаяся к нам на круг.

И где-то далеко-далеко, с небес неверной стороны, выкликали, как всегда, меня серые гуси…

Ведь город наш происходит вечно и не свершается до конца — такое место в любое время.

Раньше не мог терпеть полнолуние. При Луне в зените были у меня попеременно то кошмары, то бессонница. Тогда, в прошлом веке. Нынче всё по-другому: бессонница прошла, кошмары подыстёрлись, но повторяются вслед Луне — она, кстати, всё та же: море капризов, течение неизбежного и с приливами несчастий. Правда, теперь, чтобы смотреть на неё, я надеваю очки, что неудобно, ну ладно, раз так надо — то пусть… Ведь смотрю я на Луну нарочно, чтобы разглядеть чуть больше. Если надо, переспросить. В полнолуние быстрая связь.

Это раньше приходилось идти, искать, спускаться, одолевать препятствия и считать знаки — теперь всё проще… Не то что тогда…