Не спросишь — не узнаешь.

В дни Тóргов в городе — мгла и движения. Сбываются в тумане чьи-то сны, а всё предсказанное грядёт — расправляет, так сказать, крылья несчастий.

На углу Кудрицкой известные психопомпы-воробьи грелись на вывеске кафе «Брама». Проще сказать — обсели жестяного льва. Несколько плоского — от этого сердитого, но по натуре стеснительного.

— Ну, — сказал я, — привет, проныры. Вот вам проса жменька. А мне вход — мост чили стенка? Ведите!

Воробьи вспорхнули, серыми клубками попрыгали по земле, гоняясь за зёрнами, вернулись на ту же вывеску и оттуда глянули на меня хмуро. Один подлетел и вовсе близко — завис, трепеща крыльцами, у самого лица моего.

Затем птица выдала негодующую трель, нырнула вниз, словно хотела вспороть мне куртку и плоть, облетела вокруг, тонко свистнула — и помчалась по Кудрицкой вниз. Остальная шайка пернатых, шумно переругиваясь, поспешила вслед. Пошёл через дорогу, к бульвару, дальше вниз за воробьями и я.

Психопомпы вели недолго. За перекрёсток, в начало бульвара, к детской площадке, по правую руку от дороги. Там, между елью и каштаном, ржаво скрипела каруселька — такой себе крест-накрест в круге: восемь сиденьиц со спинкой — синие с зелёным.

— Вот что! Значит, Сенка, — довольно сказал я, — нечаянная радость. Не придётся бить ноги хотя бы. Комфорт.

Я устроился в карусельке, надо сказать — ввиду худобы втиснулся запросто, и толкнул ногами твердь. Каруселька послушно завертелась в угодную сторону — конечно, противосолонь, а как иначе… И всё утратило очертания. Вслед им и ветер перестал.

— Зачем ты столько вертишься? — рассердился я. — Приехали, стоп уже! Халихало!

Каруселька послушно встала как вкопанная — естественно, меня швырнуло вперёд и сильно впечатало в предыдущее сиденье.

— Можно осторожно? — поинтересовались оттуда.

— Нужно всегда, — ответил я, встал и поправил сумку. Лучше не оглядываться в такие дни. И не ждать, что кто-то обернётся — ведь неизвестно кем…

У нас наверху Тóрги пусть и поменьше, но атмосфера поавантажнее — можно купить свиток предсказаний на позавчера, но годных. Ложку старого яда — ещё хорошую. Выменять щастячко на забобон, взять цыганского золота горсть и волшебный жёлудь на поход. Или, допустим, калачики на сдачу — они цветут красиво и много воды не просят. За загадку — почти ведь просто так. А Тóрги на Низу, у реки, я не люблю — там сплошные ужасы и гримасы мрака. В смысле, волхвы засмальцованные — иногда с проклятиями, но чаще с перегаром.

Зильничи обычно от Змеиного столба и дальше, по Кудрицкой — вниз, до самой каланчи. Совершенно призрачной и прекрасной. А город около как город. Мы, кто на Торгах, не видим его, он — нас. Почти…

Сразу за входом на Зильничи всё точно не так же, почти совсем. Мимо и сквозь, как и положено, осторожно ползёт на площадь не наша двойка — довольно кургузый пульман. Школа торговая где и была — на углу Обсерваторской, но бульвара нет. Как раз на его месте Тóрги, а будущий техникум связи тут на этаж ниже, зато с башенками, шпилями и флагами на них. Трамвайчик звякает, флаги реют, северному ветру подчинись. И плывут за край неба, на юг и дальше над Торгами низенькие облачка. Свежо, без солнца и не холодно — всё, как я люблю.

Над голыми каштанами и проводами шныряют стайками психопомпы, надо сказать, разнообразные, некоторые из них пёстрые, не по погоде совсем. Всюду шастает босоногий народец, порхают весёлые, прямо с утра, повитрульки с ботинками, и слышно, как перекликаются через площадь гости — от ворот к воротам. Бойкое место. Чуть выше всех — в стылом хмуристом небе серые гуси стремятся на запад, к себе, за гору и реку. Но путь одолеть не могут и о грехах печалятся.

— Берёзовый веник сметает зло! — крикнули мне в ухо. Звук был яркий, но с помехой. Как бидон упал. Источником его случился аккуратный дедушка в искусственной шляпе «в дырочку» и армейской плащ-палатке. Босой. Перед ним скалилась щелями высокая корзина, битком набитая соломой.

— Не ходим просто. Берём зилля, — таинственно крикнул старец и пнул корзину кулаком. Та охнула.

— Не холодно в ноги? — поинтересовался я.

— Берём зилля, — продолжил старик звонко. — Не у меня…

— Вам надо жевать ватку, — высокомерно заметил я. — Или прикладывать. Говорят, тоже помогает…

Зильничи не самые шумные Торги. Много учёности. А где она — там тишина… Не всегда.

— Стрэйнжерс ин зе найт… — пел кто-то немного глуховатым, подозрительно знакомым голоском. — Там-тиби-тиби-там-тиби-ти-би… Ку-у!

Совсем неподалёку, на вязанке, недавно срезанных, судя по всему, с чьего-то балкона, виноградных лоз, сидел бывший Ёж-Крыштоф и держал в руках цепочку. На противоположном конце её обретался небольшой, но замечательно розовый павлин.

— Здорово, Синатра! Вижу, устроился хорошо, — поздоровался я с Ежом Крыштофом. — Какие новости сегодня? Ку-у!

— Кто-то охотится на божиков… Они ж беззаботные, предосторожности не знают. Говорят про Огорчение Вод, — степенно сказал Ёж.

— Снова?

— Истинный кре…

— Брехня, — веско сказал я. — Люди бы знали.

— Небывалое оживление Злыдней… К тому же рымляны встревожены — на Низу видели Фебр, обеих — Квартану и Терциану. А это к эпидемии, — зачастил бывший пряник.

— Скоро грипп, — мрачно сказал я. — Ну, бывай. Ходи здоровый. — Тиби-диби-дам… — вывел псевдоёж и подёргал за цепочку.

— Сто ключей от ста печалей — в одной бутылке, — сказал павлин.

— Серьёзная зряптица, — заметил Ежу я. — Сколько правишь?

— Сон, — ответил Ёж.

— Да ну, не будет, — ответил я. — Чего выдумал, сон тебе.

— Будет, — сказал павлин. — Того року дождати, аби сон топтати^[83].

— Вон оно что… — ответил я. — Ну-ну…

— Разве сейчас трава, да? Разве сейчас травники? — выговаривает некая особа с начёсом и подплечниками одноглазой продавщице барвинка. — Одни серуны с сеном!.. Спроси у кого за аконит, за шарлатну гичку или там, к примеру, за слипонос… да? Так сразу ж тикать! Без разговоров!

— Ще й не таке буде, — вежливо отвечает ей продавщица. — Берiть барвiнок. Дуже помiчний. Дивiться: це ж хороший, свiжий барвiнок. Навiть ще не рiк…

— Винку брать не буду, — решительно отвергает предложение начёс. — От неё в сердце шум.

— Це, коли серце є^[84], — не уступает продавщица. Из-под платка её время от времени сыпется земля, судя по всему — могильная.

— Нет, ну это просто безобразие, — сердится неподалёку плотная строгая женщина в очках и твиде. — Дукат за асфодели! Где асфодели, где дукат? Таких цен нет!

Очень бледная цветочница слушает внимательно. Время от времени кивает, облизывает губы незаметно чёрным раздвоенным язычком.

— Визбрала у маї, — говорит она, — на Симона Зiлотного. Будете брати, вступлю…^[85]

… Растения у нас набирают соки к середине лета. Тогда разные-всякие отправляются в лес, к реке, к болоту, к тихим водам в самую короткую ночь — собирать зiлля.

Или в аптеку.

Пришлось походить по базару. Я сменял вереск. Быстрее, чем рассчитывал. У совсем маленького травника сменял — на красную фасоль и пол-обола. Недомерок торговался плохо и глядел косо. Было подумал, что оно подменыш или из реки выползло, но недомерок отбрасывал тень. Видимо, малорослое явилось из лесу — ну, какой на болоте корм, торф сплошной и пьявки.

У своей продавщицы взял акацию. За медную булавку. В придачу горсть шипов. На поход. Нашёлся и нужный петушок, совсем не ирис, а настоящий! Леденец, на палочке. В составе сахар, кровь и перуничка. И неизвестно, где это варили, в каких условиях — вот что главное.

Тут у меня закончилась менка — валюта любого Торга. Судя по солнцу, закончился и третий урок в школе. Хотя времени с этой стороны всегда больше, конечно же.

— Радуйся, Саббатей. Взял рутку? — спрашивает у меня старая знакомая. Виделись недавно — во сне. Пассаж, кафе, май, кофе с пустотой — такое-всякое… Здесь она по-прежнему — в чёрном. С головы до ног. Вдобавок в платке, повязанном странно — узел сбоку, почти у виска. И с коробкой — что носят продавцы мелочей перед собою, на широком ремне. В коробке у неё травы. Ещё пузырьки, флаконы, фиалы и всякий хлам. Как и положено на Зильничах.