— Всё произошедшее — результат глупости, — несколько напыщенно заметила Стикса в ответ и бесцеремонно клюнула хищника. Та юркнула мне под бок.

— Кто назначил тебя дерзкой? — поинтересовался я у совы. — Что, заставляли есть оливки? Замуровали в стене? Ответь, скажи полправды.

Сова гневно надулась и даже расправила крылья.

— Тоже мне Монтана, — откликнулся я. — Всю дорогу клюв растопыренный и перья набок. И что теперь? Развоплотить её в сухарик? — спросил я у Баси.

Кошка в ответ подёргала острыми ушками.

— Чем я могу загладить вину? — быстро спросила Стикса.

— Поскольку нынче не работает даже радио, — будешь рассказывать сказку, — приказал я. — Вообрази нас у камелька и себя можешь тоже… Перед нами кувшин вина, гретого. И у всех кубки полны. Пироги ещё неплохо… Да! Ещё у меня шпага, пусть. Я на ней яблоки буду печь.

— Что же тогда у меня? — полюбопытствовала сова.

— Пока будущее твоё неясно, — ответил я. — Но оно начнётся здесь и сейчас и зависит только от твоих слов.

Сова откашлялась. Покрутила головой, зевнула и начала:

— Рассказывали в Коринфе, что как-то раз по пути в Салоники юноша встретил лису…

Я устроился поудобнее, угрелся, кошка шумно заурчала, я приготовился внимательно слушать — и тут же уснул.

…Со стороны сна увидел я лестницу — как у нас, на Сенке, но бесконечную и необозримую, что вверх, что вниз. Иную, одним словом. Несмотря на всю солидность — зыбкую. И безлюдную, чего с нашей стороны не было никогда. Потому как торг… Я стоял на площадке — словно в месте перехода. Лестница морщилась серыми маршами по обе стороны отмена. Передо мною, на парапете, сидела лиса и явно улыбалась.

— Радуйся, красный зверь, — осторожно начал я. — Скажи, я поднимаюсь или спускаюсь?

— Этот сон счастливый, — ответила лиса насмешливо и, на мой взгляд, — невпопад.

— Ага… — протянул я. — А если я спрошу тебя о ключе и защите, то…

— Ты позабыл о Луне и Змее, вот так я отвечу, — сказала лиса не без интереса к происходящему. — Вспомни, что означают они вместе.

— Наш город, — без запинки ответил я. — Два из его посвящений. А что?

— Или нет, — засмеялась лиса и переступила с лапки на лапку. — Соображай быстрее, тугодумием ты позоришь себя и меня.

— Ых… — растерянно ответил я. — Ну-у… Э-э-э-Цэ… А! Да!! Триединую! Речь о Рутовенце!

— Сейчас о нём сказал ты, — отбрехалась лиса. — Спрашиваешь, не слушая ответа.

— Я прислушиваюсь к твоим словам и слышу их, — начал бормотать я. — Но что смогу дать взамен… в благодарность. Разве что вот, — и я подтолкнул к ней красный шарик.

— Ты уже перешёл мне дорогу, — протявкала лиса. — И этого было бы достаточно.

Она осторожно ухватила зубами стекляшку, несколько раз покрутилась на месте и была такова.

— До свиданья, красный зверь! — прокричал в туман я.

В ответ мне где-то высоко, но не рядом, пропел Рог — и слышен стал лай гончих, а затем и конский топот.

Охота была близко. Всегда.

XXIII

И нe там ещё; и уже не здесь

в желтизне и прели

больше нечем помнить и нечем сметь:

вот свое и отщебетали

вот на два голоса и отпели,

птица болезна жизнь —

птица железна смерть…

… «Если в саду растёт бузина — вас не потревожат мыши», — написал Альманах.

Я читал его, сидя на кухне. Завтракал при огарках. Сначала остатками всякого деньрожденного, потом гамелинским пирогом оттуда же, потом линничкиной консервацией с самого дна банки, потом сырниками собственного изготовления и под конец напился чаю, с лимоном. И даже пастилу я попробовал — не забытую. Вставал в час ночи ради неё специально. Пряники разбудили: принесли весть о пастиле и старенькую папку на змейке — в ней счета всякие и прочее: нужное не всегда, но к случаю. Пастилу выключил. Папку сунул под бок.

А в семь — будильник подкрался. Тревожно… пришлось обратиться к еде. Не куда-нибудь, а на холодный балкон. Целая охота на провизию при участии чёрных зверей, немного трусоватых. После всего подобного нелишне подкрепиться.

— Сибаритство! — гневно процокав когтиками по буфету, заявила сова Стикса.

— Снобизм, — ответил я. — Ставить себя выше кошки и колбасу за ней считать к тому же.

Я полистал Альманах снова, ещё раз и ещё. В поисках рецепта Рутового венца, Ключа Прохлады и Защиты Покоя.

С четвёртой попытки нашёл. Даже успел списать. И чай допить. Осмотрел кладовую, ну, банки в шкафу у себя в комнате — ревизия показала, что акация, срезанная вовремя и по всем правилам, тщательно высушенная к тому же, — куда-то делась. Вереска оказалось ничтожно мало — сплошь крошки, а девясила так и совсем на дне.

«Пора на Зильничи^[80], подумал я. Как раз… Когда там у нас Торг?»

Выходило так, что нужно было бы сходить на рынок за травами, на непростой рынок. Зильничи, они что-то вроде ярмарки, там торгуют зiллям^[81], из названия ясно. Я-то за травами чаше всего хожу в аптеку — там чисто, хотя и неприветливо. А тут даже не варить, а плести — особый навык… и травы нужны понадёжнее, из нечеловеческих рук. «А школа подождёт», — решил я, съел сырничек — и ещё один. Стало поспокойнее.

Пришлось вновь обратиться к Альманаху. Привередливая книжица кривлялась, видимо, встала не с того угла — пыхтела, шелестела, пускала пыль и после прямых угроз вывела игривыми завитками на сто сороковой страничке: «Перший Спас час припас».

— Бракодел, — ответил ему я. — Сожгу за халабудой. Нет! Сдам в макулатуру… Станешь целлюлозой. Вот тогда и покривляешься. Долго-долго.

Альманах вздрогнул. Несколько вспучился, затем открылся на странице сорок. «Руна Эйваз — было написано там. — Торг. 30 октября. Зильничи».

— Счастье! — радостно сказал я. — Зильничи… И так скоро! Интересно — где?

— Майстер! — откликнулись пряники хором (кроме совы). — Мы сопроводим тебя!

— «Мы» останемся дома, — отрезал все пути я. — Живенько стеречь отправляйтесь. И клубки вот… тоже стерегите, вместе с целым домом, а то могут отопление выключить или за крышу возьмутся. Там же чинить и чинить.

На том и расстались. Я вымыл посуду и пошёл собираться. Пряники вооружались, кто чем. Слышалось кошачье шипение, на кухне упала ложечка.

За окнами тем временем прозёвывалось ещё одно серое утро. Люблю их основные цвета — сплошь пепел, сталь и жемчуг.

Подъезд за ночь выстыл — тянуло дымом и сыростью…

Я запер обе двери и покинул дом. На третьем этаже вздохнул. Безрезультатно…

Похолодало. И город наш — что кварц прозрачный. Если сквозь такой глядеть на солнце, будут видны прожилки и радужные разводы, а также муть — почти что будущее.

В такие дни жестяной флюгер на Артшколе скрипит словом «Норд» и низко-низко, над самыми крышами обветшалых модернов, текут серые косматые облака и вся небесная мгла. А пальцы мерзнут. Долго дышу в горсть.

— Видите, какая погода? — говорит продавщица хризантем покупательнице. — Я вам скажу какая — почти литепло^[82]. Хорошая, так себе, погода. Не жарко и даже очень! Ну в смысле, как — условно тепло. На самом деле теплоты нема. Колотун!

— Теперь до Пасхи, — отвечает ей покупательница и забирает цветы. — Зима!

— Ага, да, — отсчитывает сдачу продавщица. — А там уже верба и всё…

Я забыл перчатки. Или потерял.

Я иду на Тóрги за случаем. Тóрги у нас давно. Всегда, а может быть и раньше. Каждый раз на новом месте — Житный, Скоморох или Сенка, — лишь бы сделка. Тóрги — рынок незаметный и гости там неброские, с особенным товаром. Для каждого — своё. Мне вот, например, травы — значит, Зильничи. Знать бы только, где они сегодня.