— О чём ты?
— О гвоздике, — ответил я. — Есть даже корица.
— В палочках? — усомнилась Гамелина.
— Тебе не больше двух? — уточнил я.
— Будь так любезен, — проворковала Аня, — выдели мне сколько сможешь. И нарежь лук, меленько. Заодно поплачешь.
— Зачем?
— Полезно для сердца.
— Для каменного, наверное… Ну, хорошо, — сказал я. — Так и быть, порежу. Всхлипну. А развлечет нас, расскажет всё, как было… Или не было…
Я осмотрел ряд пряников. Сова надменно спала и вместе с тем линяла. Дракон нехорошо дымилась. Жук Брондза читал отрывной календарь. Маражина точила о наш брусочек нечто, подозрительно похожее на пилочку для ногтей, только побольше и тёмное до синевы. Солнце и Месяц смотрели друг на друга.
— Что расскажешь нам сегодня? — спросил я Вальбургу из морян.
— В старину женщина никогда не употребила бы раздетую луковицу, пролежавшую ночь. Такая луковица впитала зло и может отравить съевшего ее! — быстро пролепетала Юбче.
— А что о раздетой женщине, пролежавшей ночь, которую днём съем луковка? Или утаишь эту часть истории? А есть у тебя несколько слов посвежее?
— Не могу не отвечать на вопросы, — напряжённо начала Юбче и пошуршала всеми залатанными одеяниями сразу. — Но разрешено и мне спросить, например, такое: «Как это возможно — не печь хлеб?»
Гамелина уставилась на экс-рыбу заметно потемневшими глазами, сверху вниз, почти не моргая, яростно поискала по плечам косу, не нашла — и ответила мрачно:
— Долго опара… всходит. Слишком…
— Это знак, — невинно откликнулась женщина. — Один из многих.
— Я же просила, — заметила Аня, избегая смотреть мне в лицо. — Просила! Без вот этого вот…
— А я просил не вскипать, — делано равнодушно отозвался я. — Вот это вот всё — часть меня. Мне что — оторвать ухо и выбросить, например?
— Может, и просил, — холодно сказала Аня, смазывая противень постным маслом — «сколько возьмёт». — Ну, ладно… пропустили. Без уха не очень и сложно, кстати… Сможешь наточить нож? А то лук будет мятый, а не резаный. Совсем другой рецепт…
Я забрал у стражницы брусок и точил о него нож с чёрной ручкой, широкий и недобрый. Другим — с весёленькой янтарной рукояткой — Аня резала яблоки. Те хрустели.
Куриные головы в глубокой эмалированной миске оттаивали и таращились во все стороны незрячими глазами.
— Однако ты молчишь… — начал я сердито, адресуясь Вальбурге. — Назло, наверное…
Вальбурга выложила толстые ручки на скатерть и, перебирая время от времени короткими пальцами — явно в сторону ножа, повела рассказ послушно и неспешно. Странно интонируя «р».
— Пришлось узнать одной девице, — начала Вальбурга. — Лукавство мёртвых. Настала Диевдина.
— Кто-кто? — переспросила Гамелина. — Как ты сказала?
Она paзрезала яблоки на половинки, очистила от cepдцевин и выложила на середину глубокого противня, разрезами вверх.
Я беспощадно крошил одну луковицу за другой.
— Диевдина, — повторила Вальбурга Юбче — Ужин ушедших. Принято праздновать и потчевать…
— И чем же? — уточнил я. — Кровь чёрной овечки? Тушёный мох с костей? Или летучую мышку уварить?
— Самолучший способ ублажить предков и… других, — ответила Вальбурга, — испечь хлеб на листьях.
— Зачем это? — не сдалась Гамелина. Она поставила мясо в разогретую духовку. Потом вылила в кастрюлю остатки сидра, ещё какие-то слёзы из буфета, добавила воду, много. Потом соль, черный перец, гвоздику и корицу. Поставила кастрюлю на огонь.
— В их честь. Всё в их честь в эти дни делают — варят, пекут, поминают, рядятся в личины… Чаще в пёстрые, но лучше в белые.
— А смысл какой в этом? — сдержанно спросила Аня.
— Уподобиться духам, злых отпугнуть. Своих задобрить: едой, смехом… Тогда не тронут. Заодно и потешить — видно же, что родовичи рады и сыты. Такое угодно. Тогда им легче… всем. Там.
— Крещёные, а туда же… — немножко делано удивился я.
— И ничего страшного… — внезапно сказала Вальбурга. — Главное — выказать почтение. Должно знать, что в эти дни…
— Кому почтение?
— Как же… Мёртвым… Предкам. Это их дни…
— Да ладно, сказано же — дни смерти.
Аня выложила в кастрюлю часть свинины и оставила кипеть.
— А говорил — всё знаешь! — сердито буркнула Вальбурга Юбче. — Совсем не смерти, нет! Впрочем, смерть этими днями почитаема особо. Но никак не меньше предков.
— Это кто сказал?
— Знающие люди, что были, когда тебя еще не было, Майстер, — сиропно сказала Юбче. — Так вот, Диендина, называемая также Днями Яблок, а в странах южных — Брумой, настала. В эти дни почитали предков. Пращуров. И всех ушедших. Раскладывали, например, клубки — на подоконниках, у печи, около двери… Шерсть.
Гамелина блистательно провернула целую операцию у плиты: вынула противень, добавила туда «сколько возьмёт». перевернула грудинку кожей вниз и переложила к ней свинину из кастрюли, подвигала яблоки и вернула противень в духовку.
— Чтобы у кошки тоже был праздник.
— Чтобы души грели ноги, как придут, — заметила Вальбурга. — Они же там по косточку в воде.
— Это почему?
— Так ведь здесь по ним горюют, плачут. Вот ноги и мокрые…
— И без шапки, — свирепо сказал я.
— А если, например, в море утонул? — спросила Аня. — Связать попонку?
Она явно готовила соус: щедро плеснула бульона в миску, выжала туда лимончик, удушила остатки апельсина, добавила сахар, попробовала… Открыла духовку, выдвинула противень, залила соус и вернула свинину в печь.
«Минут сорок», — сказала сама себе Аня.
— Всех поминали, а безмогильных особо. Убирали в доме, мылись и оставляли в бане ведро чистой воды и веник новый — для духов. Готовили щедро. Прежде застолья хозяин читал молитву, обходил накрытый стол со свечой, предков звал по именам, приоткрывал окна, дверь, чтобы могли зайти, угоститься. Перед тем как приступить к очередному блюду, часть его откладывали на специальную тарелку для… нездешних, — сладко пела Юбче.
— Это всё не новость… — заметил я.
— Придумки про яства были разные, — продолжала Вальбурга задушевно. — Чтобы число яств обязательно нечётное и не меньше пяти. Чтобы угощенье подавали парно в четном количестве.
— Опять не вижу смысла, — ровно сказала Аня. — Мыть посуды больше… Это если семь блюд, значит четырнадцать тарелок… А если столько нет?
— Для равновесия, — ответила Юбче. — чтоб не обидеть ни тех, ни иных. Кое-где разрешали съесть только три блюда и выпить только три чарки. Чтоб по-честному, что себе положил, тем и с духами поделись. На Диешвдину ели долго, не спеша, сдержанно. Вспоминали лучшее об умевших, так славили род. Начинали разговор с рассказа о самом достойном из предков, а заканчивался поминанием недавно усопших. Остатки пиршества оставляли на столе, чтобы пращуры остались до зари.
— Давай лук уже, — сказала мне Гамелина, — пора…
— Но пришедших надо было не только щедро угостить, но и повеселить, как следует, иначе они могли обидеться и наслать неурожай и злыдни, — продолжила Юбче. — После ужина хозяин говорил: «Свои святые, вы сюда летели, пили, ели, а нынче вертайте». Это означало, что настало время гаданий — например, горящую свечу тушили лепёшкой или куском хлеба и смотрели, куда пойдёт дым. Если шёл вверх, то это хорошо, а если в сторону дверей — это плохо. К покойнику.
Потом, после гаданий, начиналось увеселение предков. Тешили их по-простому — плясками, песнями, маскарадом. Богачи жгли огни всю ночь. Знаю и такое: на праздник навещали кладбища. Убирали могилы, оставляли угощенье и свечу. Кое-где в честь каждого умершего разводили отдельный костёр — прямо на могиле. Приносили в горшочке угли, поджигали от них хворост, а сам горшочек разбивали…
— Вдребезги об могилу? — поинтересовалась Гамелина и ответила сама себе: «Такое и сейчас есть, только с бутылками…»
Она проверила свинину: потыкала её ножом и закрыла духовку. «Четверть часа», — сказала Аня.
