— Один раз мне снились… будто журавли? — с сомнением произнёс мой двойник. — Какие-то большие птицы. Они вроде плакали там, куда нельзя, в высокости, там.
— Вы видите сны? — постарался не удивиться я. — У вас же нет памяти… У таких…
— Чаще всего твои, — ответил подросток и почесал ногой об ногу.
«Это надо обдумать, — подумал я. — Всесторонне. Вторжение в сны? Воруют, наверное».
Я пошарил по карманам. В одном обнаружилась свёрнутая в куколку записка в фольге.
«И на завтра не надейся», — было написано там.
«Завтра пятый лунный день, — подумал я в ответ. — Можно сажать плющ. Примется и без надежды, он неприхотлив… Где тут ударение? И терпеливый. Воду сам добывает, отовсюду… Добывает воду… Впитывает. О!»
— Я избавлюсь от тебя всё равно, — сварливо начал я вслух. — Можешь хоть кирпичи грызть… Absit omen!
Погасли ещё две свечи. Призрак моргнул.
— Я хорошо помню, что мимы в Бычьем дворце, когда гости заси… — певуче начала Гоза.
— Ты там пела? — злобно спросил я. От заклятия пришелец покачнулся, всего-то.
— И не только… — подхватила Гоза, серебристо и заливисто. — Я…
— Это дело, — буркнул я. — Давай сюда серёжки и скройся с глаз. — Я изъял украшение у Мотылька и отдал владелице — совершенно потрясенной Шароян.
— Уже и не ждала… — залепетала обычно невозмутимая Карина. — Ой. спасибо. Меня бы просто уби…
— Нет, — ответил ей я. — Нет, не убили. Умрёшь очень старой, сама по себе. Просто. Утром… В шестидесятые годы.
Шароян открыла рот, сложила невероятную гримасу, собралась заплакать, но закашлялась.
Я посмотрел вверх (кстати, помогает меньше кашлять и не плакать — что-то там с диафрагмой). Вверху, плавая вслед качающейся люстре, словно длиннохвостая рыбка-ангел, обретались завитки давнего дыма. От предыдущих чар и догоревших свечек.
«Как же там? — нервно подумал я. — Что-то вредное… А!»
— Протяг-отяг-тяга-яг![75] — выпалил я.
Тень тучки заметно сгустилась в небольшое плотоядное облачко, скоро и споро впитавшее всё лишнее: дым, прах и с ними — нежить. Будто занавес на сотом представлении, разошёлся по обе стороны тюль, и из ниоткуда возник сильный сквозняк — «очень вредный», мамин ужас.
— Дивадина Дивердим! Куда ветер, туда дым! — торжественно сказал я, и сквозняк унёс брюхатую чучелами тучку из дому вон — воду к воде, а беду к беде. Тут и аминь…
Окна закрылись, сминая полоски бумаги. Тюль вернулся наместо.
Под диваном храбро мяукнула Бася.
— Уже и не знаю, чего ты… — усовестил зверя я. — Вылезай, давай, они улетели…
Стекло, будто в ответ, еле слышно скрипнуло, потом задребезжало поначалу тихо, потом посильнее — до хруста, потом… Тюль снова поехал в стороны…. Кто-то, наверное Чернега, тоненько икнул.
Смотреть в ту сторону мне не очень хотелось. Но пришлось всё равно.
На оконном стекле с той стороны наледью проступили отпечатки ладоней.
— Да… — сказала за моей спиной Линник. — Да, ясно… Теперь их уже два, да, конечно… Но ведь шестой этаж, Даник? Они, что — висят там в воздухе? А с улицы их, что? Не видно?
Там, дальше, как и положено, за окном — в осенней тишине, чуть обесцвеченной нервно моргающими фонарями, среди хоровода листиков, светящихся противным серым светом, явились двое, оба как я. Каждый в своей половинке окна. В воздухе. Одетые в трепещущую рвань. Искры от сгоревших листиков сонным роем носились вокруг тех моих голов и тех моих лиц. Зелёные глаза выглядела в таком свете пустыми, а лица немного неправильными…
Тюль нервно взвился пузырём, затем словно прилип к стеклам.
И они, те двое за окном, исчезли. До поры. Вместе с неистовым сквозняком и прахом.
Мы отступили в коридор.
— Одевайтесь и обувайтесь, быстренько-быстренько, — сказал я. — Дико извиняюсь, конечно же… Темновато тут… Такая жуть… Должен был предвидеть… Извиняйте. Зато вазы на месте…
— Я выполнил половину дела, — важно сообщил бледный коротышка «лесной человек», бывший пряничным Ежом. — Собрал. — он протянул мне засаленную немаленькую шляпу, почти доверху полную горошинами.
Тем временем у вешалки происходила неизбежная в таких случаях свалка.
Карина требовала рожок. Валик в совершенно уже сухих вещах, раскрасневшийся, подавал девочкам куртки. Девочки попискивали про номерки и хихикали.
Юркий Чернега второпях потерял шапочку и обулся в чужое.
— А мне ничего так, — внезапно сказал одетый-обутый Ганжа. — Понравилось всё. Поели, потанцевали, чуть не обосра… в смысле: видик очень клёвый! Инструмент куда теперь?
— Да поставь в угол просто, — сказал я. — Ну… — И тут входная дверь исчезла.
Случился визг.
— Ненадолго, — усмирил паникуя. — Побочные явления… Исправлю… Всем надо закрыть глаза, тут скоро. Я сделаю кое-чего, а кто-то из вас увидит дверь. Первым.
— Тут цыганка ворожила, шматок сала положила. Ось воно є — щастя твоє! — сказал я.
В воздухе некая туманная субстанция прочертила инверсионный след. Сплошь антрацитовые искры. И блестинки.
— А как мы найдём своё? — тревожно спросила Бут. — И так темно же! Я недопереобулась!
— Коньки пол шкафом! — важно ответил Ганжа.
— Я вижу, — вдруг сказала Линничка. — Дверь недалеко! Де и была! Всегда! Что мне за это будет?
— А что ты хочешь?
— Как же! — жадно начала Линничка. — Узнать будующее, просто тут. Хотелося б. А ты можешь сделать так, чтоб я в медулище вступила?
— Прямо здесь? — мстительно поинтересовалась Гамелина из своего кружочка.
— Та не, — продолжила тарахтеть Лидка. — Весной жеж, чили летом!
— Будущее… — протянул вслед за Лидой Юра Крошка и переступил босыми ногами. — Физически его нет.
— Физически дверь есть, пока вы с закрытыми глазами, а откроете когда, то тю-тю… — сказал я.
— Западлистая физика, — подытожил Ганжа. — Того, загадай — и мы двинем… Интересно! Я кстати, тоже хочу… видак хочу, если что.
— Так и быть, — сказал я. — Ладно… раз вы так хотите все, то я предскажу. Кому-то одному… Решайте, кто будет кверент.
— Кто? — единогласно переспросили гости.
— Удача всем, — благодушно ответил я. — Но…
… На мосту или рядом с ним, случилась осень. Плиты укрыл ворох листьев — тревожно-жёлтых, почти алых, потемневших. Сухих.
— На них пекут хлеб, — сказала девочка, воплощаясь из стрекоз. — Ты знал об этом?
— Вот мне как раз было знание… — начал я. — А ты…
— А, — бесцветно сказала девочка. — Значит, не пора. Ну, звищуй[76].
Сложила ладони лодочкой и дунула из них, вроде как пустых, мне в лицо.
Пахнуло пылью и лавровым листом — и я услыхал, как тревожится колокол. Далеко-далеко, где-то за самым северным ветром… Тут я чихнул.
— Будь здоров, — отозвались Настя и Карина, хором.
— Я вкрутил пробки, — сказал Крошка. — Пока ты тут глазами блымал без сознания. А то было… просто шо пещера.
— Ты женишься на первой любви, рано. — начал я очень неприятным голосом. — И она скоро умрёт. Рак. Ты ее переживешь, но не… не… Несерьёзно. Даже до полтинника не дотянешь… Скромные похороны будут… Случайно, кстати, умрёшь, но от тоски, в основном. Не здесь — далеко… У тебя будет дело… да, верное. И даже богатство! А потом подстава — придётся бежать за границу. А там сгоришь в квартире — сигарета на одеяло. Пьяный сон… Так люди скажут…
По коридору словно прошелестел ветерок, холодный. Не без труда удалось замолчать. Дар всё же отрицательная черта «Да» и «Нет» лучше не говорить, по крайней мере — вслух…
— А кому ты сейчас наобещал? — подозрительно спросил Юра. — И за какую границу?
— Мы… мы… мы… — оторопело пропищал Валик. — Мы не ранили, кто… спрашивать будущее кому… чье… да…
— Теперь уже неважно, — ответил я. — Слово сказано. Торуйте смело.
И я высыпал горох впереди малорослого Ежа, затем нахлобучил на него шляпу. Тот фыркнул. Горошины немедленно собрались в тесный круг. Ёж — бывший Ёж, а теперь невысокий человек в огромных сапогах — присел над этим скопищем и тронул одну заскорузлым пальцем. Та немедленно засветилась. Верным светом. Я знаю, как выглядит верный свет. Ягода сверкнула и поделилась с соседками-товарками. Вскоре светили все.
