Тварь на мгновение словно замешкалась…

Между мною и совершенно немаленьким чудищем, откуда-то аз самых недр вод или глубин дюн, явились два пряника. Чумазые и в пыла.

— Майстер, — заметила кособокая рысь. — Мы справились. Нашли. Пришлось отни… — Тут она и рядом скачущая корявенькая бабочка, опрокинулись на пол, задёргали лапками и совсем скрылись дымкой. Чудовище опасливо посторонилось. Затем вроде принюхалось и…

Две невысокие женщины в тёмных одеждах сидели на полу. Одна вся такая фанариотка, в лохмотьях и в расшитых жемчугом туфельках, красных. Вторая — коротко стриженная дикарка, в кожаных штанах, серой рубахе и какой-то накидке. Босая.

Баук прянул. Я кинул в него яблоком. Попал…

— Тикайте! — прошипел я бывшим пряникам.

Обе вскочили и кинулись бежать, хитро, в разные стороны.

Я вернулся к месту схватки и попытался оттащить прочь чуть живого Вепря.

Баук поначалу растерялся, скребанул животом по полу и чуть завалился вправо. Затем что-то сообразил и двинулся прямо на меня. Не останавливаясь, он растопырил пасть и замахал передними лапами-клешнями.

— Назад! — крикнул я. — Стой!

И обмакнул ладони в алую лужицу, пальцы привычно укусила боль. А колокол… гуси… — нет, не было. Я слышал лишь реку, здесь она близко…

— Исихия! — крикнул я, выбрасывая руки в сторону баука, и увидел, как что-то неуловимое двигается к чудовищу. Прямо из руки вырвались красные нити, сияющие и стремительные. Спустя минуту, они сплелись воедино, затем достигли чудища-баука, ударили, оплели панцирь… Баук гулко лопнул. Жёлтая жижа, обломки хитина, ноги, потроха — всё это брызнуло градом и раскатилось по полу с шелестом. Госта в коридоре схватились за головы.

Было тихо. Там, около круга, преграждая крови путь — где только что возился баук, чернело и дымило пятно неверной формы, липкое на вид, всё в каких-то ошмётках и клочках, очень мерзких. Посреди пятна лежала и подёргивала ножками наша табуреточка, заметно уменьшившаяся в размерах и словно обугленная вся.

Истекающий ярко-алым воин распластался рядом, в животе у него зияла дыра. С правой, не укрытой щитом, стороны…

— Это магия крови, да? Подобное подобным? — сипло поинтересовался заметно посеревший Вепрь. — Слыхал о таком в песнях…

Лида Линник оттолкнула меня с дороги прочь и приникла к павшему. В руках у Линнички было полотенце — вафельное, к тому же мокрое.

Она быстро скомкала его и попыталась прикрыть рану Вепря.

— Ты бы принёс бинт, Даник, — просипела Лида. — Надо кровь остановить… и скорую скорее…

— Кровь вытечет, — сказал я. — Это моя кровь. А он — пряник. Тут ему и крышка.

— Так его зовут? «Пряник»? — невозмутимо переспросила Линник. — Что ты мелешь, что за «вытечет кровь»? Говорю — бинт дай… скоренько, ну!

К нам подошла невозмутимая и низкорослая Маражина. Рысье болот. Шагу неё был неслышный, а глаза очень чёрные. Маражина взяла тесак, пошептала, подула на него, затем прижала нож к вепревой ране, продолжила шептать. Кровь остановилась. Женщина отняла нож, вышла в коридор и словно исчезла.

— Меня зовут Руад, — сказал воин, — Руад О’Торк, и я пропал в тумане.

— Вот, нашёлся, — возразила Лидка и вздохнула. — Но, говорят, скоро снова того… Жаль.

— Чувствую холод, — сказал он ей.

— Большая кровопотеря, — авторитетно изрекла Линничка. — Всю печень оно тебе порвало. Бывает, когда подрежут.

— Подлый удар, — согласился бывший вепрь — Туман спускается… Очень спать хочу…

— Это всегда так, — печально сказала Лида.

— Может быть, — спросил стремительно бледнеющий Руал. — ты знаешь какую-то песню для воинов?

— Катюшу… — машинально ответила Лида. — «Вызвали меня в военкомат» ещё знаю. «Не стреляй!».

— Нет, не так, — ответил он. — Это должно быть прощание. Переа сном. Чтобы воин помнил песню даже там, за туманом. В Иных горах.

— Песню? — задумчиво уточнила Лида.

— И девушку, — едва слышно ответил Руад.

— А! О! Это да! Только я спою тебе её тихо… Чтобы не слышал никто, а то вон — таращатся, как совы, — встрепенулась Лидка и улеглась рядом с воином, впритирку почти что.

— Мiсяцю-рогожику, вiзьми…^[73] — услыхал я начало Линничкиного шепотка. Затем она зашептала быстрее, прямо воину в ухо…

Руад умер быстро — и как растаял. Но Лида, вечно упрямая, всё шептала и шептала, с закрытыми глазами… Лёжа возле кучки крошек.

Свечи в комнате погасли.

— Не стоит плакать долго, — сказал из сумрака пряничный Ёж. — О нём. Это славная смерть. Как и должно быть. Он воин.

По комнате прошёл словно ветерок или…

— Так темно, — сказала невидимая Аня. Будто сама себе.

И свечи загорелись вновь, сами собою: одна, вторая, прочие…Все, включая огарки. Все, что были в комнате. Свет воспрял.

Лида Линник продолжала лежать рядом с раскрошенным пряником.

— Такой мог бы и одеялком укрыть, по-доброму так. Сказать: «Спи, Лидочка, спи, моё солнышко ясное, птичка-ласточка, яскрава квиточка, чаривна зирочка». От. — И Линничка вздохнула. — Поховаю в саду… за домом, — заявила она, укладывая обломки пряника в рядочек. — И оплакаю…

— Оплачу, — не сдержалась Карина.

— Оплачуют, Шарик, за проезд, — ровным и тяжёлым голосом сказала Лида. — А я буду тужить и даже, наверное, голосить. Пару раз. Я завывания знаю… всякие. От старух.

— Я постерегу, — уважительно отозвался Крошка. — Тогда… когда… А то сейчас таких полно. Лишь бы обсмеять. Без понятия.

— Подвергаю вас опасности, — сказал я. — Не шутка. Поэтому пора…

Лида встала, торжественно разорвала программу из «Вечорки» пополам. Скрутила из неё фунтик, собрала по крошке осколки воина. Вздохнула…

— Пора, да… — сказала Линничка. — Всё было очень вкусно… И спасибо.

— И на здоровье, — вздохнул я. — Вы сами не выйдете, вот я к чему… Нужен проводник…

— Вода! — радостно сказал Крошка.

— Не совсем, оно полезет следом… за водой, — ответил я. — Тут нужен… Вот! Тебе твоё. Катастазис! Случай… Игра… Превращение!

Крутившийся около Ёж звучно рассыпался в пыль. Кто-то, наверное Чернега, громко икнул. Спустя минутку пыль собралась в небольшой вихрь, затем в сгусток, а затем появился…

— Гном! — сообщила Лида.

— Всего лишь невысокий… — надменно ответил ей коротышка. — Лесной человек, надо же понимать. Мало солнца, сырость, еда не всегда — и потом, какая: грибы, коренья, лягва всякая, рыба редко…

— Грушка-дичка в лесу растёт, — отбилась Линник. — Лично видела.

— Кислятина! — важно прохрюкал экс-Ёж. — А теперь торопитесь. Дорога кажется лёгкой, но не суть…

— Ну, вот что, — сказал я прянику. — Не суть, а горох! Ступай и собери. Тут немало нашвыряно. У тебя даже не будет свечки. Только подопечные и дорога. Возможно, я заставлю горохи сиять… Или упрошу… Ты ведь выведешь? Всех?

Ёж посопел и повращал глазками.

— Я же клялся, — выдохнул он. — И потом, это моё право и дело. Ведь я не воин… — пряник вздохнул. — Только поводырь.

— Могу сделать тебе геройскую личину, — подумал вслух я. — И, наверное, успею…

— А он может быть как Шварц, например? В майке? — поинтересовалась Линник.

— Что геройского в этом человеке, и каков его майк? — пискнул Ёж.

— Майк его вечно рван, — ответил Ежу я, — а человек этот огромен.

Тем временем высохшая вода «оттаяла». На полу образовалась очень даже неслабая лужа… В человеческий рост, и очертаний подобных. Чёрная и смолянистая на вид. С отражением. Неизвестно чего. Впрочем, не совсем — известно на кого оно было похоже. Лужа неторопливо испарялась, а вернее — как бы воплощалась… Не в отражение, скорее, в копию. В самую плохую. Бездушную.

Бывший сиделец у вод нездешних, призрак, отражение, нежить, а также, по всему судя — исчадие и потерчá^[74], сидел на полу. Тряс головой и похрустывал суставами, зевал. Затем поднялся на ноги. Рваньё его высохло. Нестриженые волосы стояли почти дыбом. Ближняя к нему свеча погасла.

— Раньше так дьяволов рисовали, — высказалась Гоза Чокар, псевдомотылёк. — Хорошо помню, как в Одрине, раз…