В той же статье утверждалось, что «у международного еврейства есть готовое алиби. Как и перед великой расплатой в Германии, они будут пытаться выглядеть невинными и утверждать, что должен был быть козел отпущения, и что они были выбраны в качестве такового. Однако это им уже не поможет… они не смогут скрыть доказательства своей исторической вины… даже используя самую изощренную ложь и лицемерие». По словам Земмлера, «ненависть Геббельса к евреям была фанатичной. Все еврейское было для него как красная тряпка для быка. Ненависть была настолько сильной, что он стал неспособен признавать факты, когда ему приходилось иметь с ними дело».^[126] Геббельс развил в себе патологическую ненависть к евреям и был чрезвычайно яростен во всем, что касалось политики против них: «Я, конечно, не успокоюсь, пока столица Рейха, по крайней мере, не станет свободной от евреев», — записал он в своем дневнике в марте 1943 года.^[127]

Дневник Геббельса не скрывал того факта, что истребление евреев происходило и что он принимал в этом участие: «Каждый, кто в состоянии это сделать, должен убивать евреев, как крыс. В Германии, слава Богу, мы уже поступили достойно. Я надеюсь, что это послужит примером для всего мира».^[128] Чтобы увеличить свою власть и показать, что его работа была плодотворной, он попросил усилить свою роль в определении политики: «Мы активизировали такую радикальную политику только тогда, когда дело касалось еврейского вопроса. Это было оправдано, и мы наслаждаемся этим сегодня. Евреи больше не могут причинить нам вреда». И это несмотря на то, что нам неоднократно говорили, что на этот вопрос нет ответа, и мы не решали его. Теперь видно, что это возможно, если только захотеть».^[129]

Помимо достижения своих антисемитских целей, Геббельс рассматривал истребление как толчок к радикальной политике «тотальной войны», которой Германия теперь не имела иного выбора, кроме как следовать: «В еврейском вопросе мы зашли так далеко, что не можем вернуться назад. Возможно, это и хорошо. Согласно прошлому опыту, движение и люди, которые сожгли за собой мосты, будут неустанно бороться, как показывает опыт, больше, чем те, у кого есть пути к отступлению... У нас нет другой цели, кроме победы».^[130]

На фоне войны Геббельс потребовал ввести санкции против евреев. Например, он приказал всем актерам, женатым на еврейках, развестись. Актер Иоахим Готтшальк был женат на еврейке по имени Мета Вольф, и у них родился сын. Геббельс потребовал, чтобы он развелся с ней, а когда та отказалась, Геббельс приказал отправить ее и их сына в Терезиенштадт. Готтшальк настаивал на том, чтобы поехать с ними, но Геббельс не позволил ему этого сделать. В ноябре 1941 года все трое членов семьи были найдены мертвыми после самоубийства путем вдыхания газа.

Согласно ненавистной пропаганде Геббельса, для победы Германии, какой бы трудной она ни была, необходимо было принести жертвы, и для этого были выбраны евреи, которые «заполонили Германию» и угрожали ассимилироваться в чистую немецкую кровь. Немцы, выступавшие против нацистской политики, также были казнены. Только уничтожив «разрушительные элементы», Германия могла победить и спастись. Даже Михаэль говорил об «искуплении через жертву».^[131]

Хотя он выступал за уничтожение евреев, похоже, что Геббельсу было нелегко справиться с ситуацией. Магда рассказала своей лучшей подруге, что муж говорил ей ужасные вещи о евреях: «Я не должна ни с кем об этом говорить, а он взваливает это бремя на меня. Это слишком много, даже для него», — сказала она.^[132]

И вот, в последний год войны, когда миллионы немцев находились в бункерах, Геббельс нашел время для написания новой книги. Он хотел назвать ее «Добродетель стойкости», но в итоге решил дать ей более мощное название — «Закон войны». Курт Рисс отмечает, что это был типичный ход Геббельса — даже когда он знал, что дни Третьего рейха сочтены, он тратил свое время на этот проект.^[133] Но это литературное предприятие можно рассматривать и с другой стороны: чем хуже становилось положение Германии, тем больше Геббельс хотел оставаться активным и делать что-то полезное и значимое для него, например, писать книгу. В отличие от Гитлера, который просто шел от плохого к худшему.

В суровой и «постоянно истеричной» атмосфере бункера Геббельс оставался самым спокойным человеком.^[134] В конце апреля 1945 года он все еще пытался побудить членов своей команды продолжать работу. Он опубликовал свои собственные «Оборонные приказы». Каждый понедельник он собирал «Большой военный совет», на котором присутствовали военачальники, офицеры СС и мэр Берлина. Он отправлял на улицы охотничьи отряды, квалифицированно проверял офисы и фабрики в поисках мужчин, годных к призыву на войну. Он приказал развесить на дверях плакаты, объявляющие, что по приказу фюрера все мужчины в возрасте от 15 до 70 лет обязаны явиться на военную службу. «Трусы, которые сбегут в убежища… будут преданы военному трибуналу и казнены». И действительно, были созданы мобильные трибуналы, которые избавлялись от людей, считавшихся «изменниками родины», на месте, через повешение или расстрел.

* * *

В то время Гитлер и Геббельс все еще размышляли о том, какие роли им самим предстоит сыграть на сцене истории. Геббельс сказал Гитлеру, что он еще может спастись и бежать из Берлина, на что Гитлер ответил: «Герр доктор, вы знаете, каково мое окончательное решение. Так будет и впредь! Вам, конечно, разрешено покинуть Берлин вместе с семьей». Геббельс гордо ответил, что он этого не сделает. Он тоже останется в Берлине и умрет там. Во всех разговорах о защите Берлина гауляйтер подчеркивал, что только он несет ответственность за защиту города.

Отчаяние Гитлера было видно на встрече 22 апреля 1945 года, когда было сообщено, что русские подошли к северному пригороду Берлина. Гитлер сломался. Он кричал, что его генералы предали его, и обвинял их в трусости и неподчинении. Он решил остаться с берлинцами и сам возглавить сражение, когда придут русские. Именно тогда он впервые признал: «Все кончено. Война проиграна. Я застрелюсь». После этой встречи Гитлер предложил Геббельсу и его семье переехать в его бункер.^[135]

В бункере Гитлера было около двадцати небольших комнат. Коридор вел в личные покои Гитлера. Рядом находился зал заседаний, где проводились отчеты о состоянии дел. Йозеф и Магда приняли решение переехать в бункер вместе. Сама Магда решила покончить жизнь самоубийством и забрать с собой детей. «Мы все умрем, — сказала она своей подруге, — но от своих рук, а не от рук врага…». Жизнь после войны была бы недостойной. Но ее муж все же повлиял на решение: «Жизнь, которой вы все будете жить после краха, не будет стоить жизни… Если я останусь жива, меня должны немедленно арестовать и допросить об Иосифе. Если я скажу правду, я должна буду открыть, каким человеком он был… тогда любой уважаемый человек отвернется от меня с отвращением».^[136] Она также сказала, что хочет избавить своих детей от знания об ужасных преступлениях, совершенных их отцом.^[137]

Магда с детьми перебралась в бункер Гитлера вечером 19 апреля 1945 года. Она сказала детям, что на следующий день у дяди Гитлера пятьдесят шестой день рождения, и они должны его поздравить.

По словам Эбермайера и Майсснера, Магда была, в некотором смысле, творением своего мужа. Годами он готовил ее к той трагической роли, которую она получила в конце войны.^[138] Манвелл и Фраенкель, напротив, считают, что Магда решила умереть вместе с мужем не потому, что любила его, а чтобы доказать, что она не менее верна фюреру, чем он.^[139] По словам Больдта, Геббельс находился в худшем психическом состоянии, чем остальные, кто остался в бункере и чьи семьи были где-то в безопасности.^[140]

* * *