Родители разрешили сделать им пару подарков: помочь выплатить ипотеку за старый дом и переехать в новый, починить отцовский причудливый автомобиль. Также я поговорил с ним насчёт досрочного ухода на пенсию, о которой он шутливо упомянул в 1979 году перед поездкой в Лос-Анджелес. Они с мамой всю жизнь работали в поте лица, настаивал я. Они согласились, но отчётливо дали понять, что никогда ни на что не претендовали. На самом деле все мои предыдущие попытки помочь материально были вежливо, но решительно отвергнуты. Например, в первый суматошный год «Семейных уз» я вернулся домой на Рождество, осыпав всю семью дорогими подарками: такими бытовыми приборами, как телевизор с большим экраном, посудомоечная машина и сушилка. После ужина все уселись вокруг ёлки, неуклюже избегая темы моих неуместных подарков, которые вытеснили все остальные подарки. Мы пили коктейль «Б-52», чередуя его с пивом: своего рода стародавнее отцовское рождественское бдение, только в новой форме — со мной в качестве главы семейства. К концу я мог бы вырубиться или даже наблевать на ковёр, тогда они просто уложили бы меня в кровать. Моя семья всегда культивировала во мне чувство, что нет более безопасного места, чем дом, чтобы быть самим собой.

К тому времени, как мы со Стивом въехали в город, находясь на финишной прямой нашего спринта по западному побережью, моя популярность стала слишком большой, чтобы просто оставить её на границе: от вездесущих напоминаний о ней было не укрыться. Хотя по этому поводу у меня были двойственные чувства. Ну а из-за чего бы ещё я решился на путешествие на бросающейся в глаза спортивной машине?

В том году в Ванкувере проходила Всемирная выставка, «Экспо 1986»: оказалось почти невозможным пройтись с моей семьёй на людях. Я привлекал столько внимания, что в итоге вмешалась служба безопасности и организовала для нас отдельную экскурсию, используя запасные выходы и другие закулисные подходы к экспонатам в обход публичных.

До того как ситуация стала выходить из-под контроля, я заметил фотокабинку, из тех, где люди могут сфотографироваться вместе с картонными изображениями известных людей и политиков. Там между Рэмбо и Рейганом был я, то есть Марти Макфлай, как он изображён на постере к фильму в своей смотрящей позе. Моя семья нашла это забавным и заставила меня позировать вместе с самим собой. Пригибая голову, чтобы фотограф до последней секунды не сообразил (если вообще сообразил бы), кто перед ним, я дал ему пять баксов и встал перед камерой. Помню, как папа засмеялся, первым заметив: картонный я был на добрых шесть дюймов выше. Ну и что, подумал я, глядя на эту плоскую фигуру, зато у меня есть задница.

Пару недель спустя я был в конференц-центре «Сивик Аудиториум» в Лос-Анджелесе, а точнее в Пасадине. Меня номинировали на премию «Эмми» за лучшую комедийную роль. Год назад я был номинирован на лучшую роль второго плана: не ожидал, что выиграю — этого и не случилось. В этом году я добрался до более конкурентоспособной категории и с меньшими шансами на победу, но у меня шла настолько причудливая полоса удач, что всего можно было ожидать. Я не готовил победной речи — явного сглаза — но со дня объявления номинантов в голове крутилась одна короткая шутка. Поначалу она казалась самоиронией, играющей на факте, что так много внимания уделяется моему росту, а точнее его недостатку. Подобные шутки, по моему мнению, служат двум целям: показывают, что ты способен посмеяться над собой, и играют упреждающую роль — лишают кого-либо другого возможности пошутить над тобой первым.

Так что, когда другой канадец, Хоуи Мэндел, вскрыл конверт и произнес: «„Эмми“ за лучшую мужскую роль в комедийном сериале достаётся… Майклу Джей Фоксу», — я запрыгнул на сцену, схватил статуэтку, потеребил волосы на голове, выдал пару нечленораздельных звуков и выпалил: «Не могу в это поверить». Затем взяв себя в руки окинул взглядом весь зрительный зал и сказал: «Чувствую себя четырёхфутовым».

С годами стало ясно, что эта шутка была про нечто большее, чем мой рост. Так я выражал свое потрясение от успеха, негласно признавая, что не чувствую себя достойным всего происходящего со мной.

Во время следующего отпуска я привёз трофей в Ванкувер: чтобы разделить эту честь с родителями и, откровенно говоря, похвастаться. Мама отдала под «Эмми» почётное место на столе в прихожей — прямо напротив входной двери. В тот вечер мы все собрались в их доме, было много веселья и празднования.

Однако, опыт показывал: среди этого рукоплескания Стив или кто-то ещё находил повод щёлкнуть меня по носу, заставить спуститься с небес. В этот раз пронесло, я изрядно перебрал с пивом, спустился в подвал в гостевую спальню и завалился спать.

На утро, поднявшись наверх в прихожую, где «Эмми» провела ночь — не смог сдержать смеха. Позолоченную статуэтку, как бы подчиняя себе её дурную ауру, окружали награды брата по боксу, полученные пятнадцать лет назад, мамины награды в бридже, папины в кёрлинге, сестринские в боулинге и плавании плюс несколько наград за их индивидуальные победы. Отлично.

Картина была настолько комичной, что даже приободряла. Если бы моя головокружительная поездка подошла к концу, если бы упал второй ботинок[44]и во мне разглядели самозванца, у меня всё ещё оставалось место, куда можно было вернуться. Всё ещё был дом в реальном мире.

Хотя я усомнился в этом уже через пару недель. Родители приехали в Эл-Эй навестить меня и привезли «Эмми» с собой. Как только они подъехали к дому, я увидел, что отец выглядел не совсем вменяемым, будто случилось что-то ужасное. Мы обнялись, стоя на подъездной дорожке, отец, извинившись, отправился с багажом в дом. Мама взяла меня за руку, дав понять, чтобы я задержался с ней на пару минут — ей нужно было что-то мне сказать.

— По дороге сюда случилась авария, — сказал она. — Твоя «Эмми» — она сломана. И не думаю, что её можно починить.

Как она объяснила, дорожная сумка со статуэткой лежала в верхнем отделении, багаж другого пассажира сдвинулся во время полёта и придавил её.

«Поэтому отец так расстроился? Охренеть!»

Я вошёл в дом, он сидел за обеденным столом. Нечасто приходилось видеть его таким потрясённым. Что-то знакомое было в этой ситуации, только теперь произошла смена сторон. Я смотрел на него и вспоминал, как каждый раз, когда добавлял новые вмятины на крыльях, бампере и дверях его машины, ожидал его появления в моей комнате и неизбежной ругани.

— Пап, — улыбнулся я, наклоняясь обнять его. — Забудь об этом. Это просто кусок метала. К тому же, я слышал они выдают новую взамен сломанной. Так что не переживай, хорошо? — Ему вмиг очень полегчало.

Инцидент хорошо запомнился, потому что он отчётливо дал понять, что само определение «знаменитость» может держать в своей власти даже самых рассудительных, каким и был мой отец — некогда посланник от принципов реальности, рассматривающий этот кусок позолоченного олова, как священную реликвию. Будто он воплощал успех, силу или меня самого. Если бы он поддался этому в каком-то роде магическому мышлению, то вслед за ним поддались бы все остальные из моего окружения. Кто бы мог подумать, что в моей семье я был единственным скептиком.

В то же время я повстречал ещё одного человека, обладающего здоровым скептицизмом и ясным пониманием того, под каким неестественным давлением я находился. К моменту, когда я с родителями сгрудился над раненной «Эмми», этот союзник на пути в реальность существовал уже на протяжении целого года. Но тогда я ещё этого не знал.

В конце лета 1985, когда полным ходом шёл третий сезон «Семейных уз», случилось нечто невероятное: у Алекса Китона появилась девушка. Многообещающий роман с Эллен, студенткой факультета искусств, с которой он познакомился в колледже, сразу же захватил умы зрителей. Рейтинги после паузы в конце предыдущего сезона снова поползли в гору.

На мне это тоже сказалось лучшим образом. Внезапно у меня появился партнёр. Будучи актрисой, эта молодая девушка была практичной, добросовестной и талантливой, что требовало от меня выводить своё мастерство на новый, более высокий уровень, — элементарно, чтобы органично смотреться с ней в одном кадре. Она, как и все остальные, была причастна к получению мной «Эмми». Позже, в качестве друга, она помогала найти ответы на многие вопросы, которыми я теперь задавался. Но того самого вопроса, который задам ей через пару лет — я предвидеть не мог. Она ответит «да», и, став моей женой, будет любить меня и выдерживать все трудности, для которых не было легкого решения. Так в мою жизнь вошла Трейси Поллан.