Не так давно, осознавая сколь много иронии присутствует в моей истории, я заглянул в словарь:

«Ирония — выражение смысла путём употребления слов обычно противоположных по значению; явная порочность судьбы или обстоятельств».

Определение поразило меня, в частности вторя его часть, выделенная курсивом. Я посмотрел значение слова порочный: «отступление от того, что хорошо или правильно…», и понял, что тут присутствует ещё одна богатая ирония. Несмотря на внешние проявления, моё заболевание без сомнения направило меня к тому, что является хорошим и правильным. Я вернулся к первому определению — «выражение смысла путём употребления слов, обычно передающих противоположное значение; явная порочность судьбы или обстоятельств», — и улыбнулся. Какая ирония.

Вот вам ещё одна «явная порочность»: если бы вы сейчас ворвались ко мне в комнату и объявили, что заключили сделку с Богом, Аллахом, Буддой, Христом, Кришной, Биллом Гейтсом, да кем угодно, по которой десяток лет после установления диагноза волшебным образом исчезал и заменялся на десяток лет моей прежней жизни, я без колебаний попросил бы вас убраться прочь.

Я больше не являюсь человеком, описанным на предыдущих страницах этой главы и безгранично благодарен за это. Я бы никогда не согласился вернуться к той жизни — затворническому ограниченному существованию, подпитывающемуся страхом, превратившему уединение, изоляцию и потакание самому себе в основы жизни. Та жизнь была жизнью в пузыре, но пузыри, будучи очень непрочными объектами, легко лопаются. Достаточно ткнуть пальцем.

Нью-Йорк, июль 1990.

Для того, чтобы продемонстрировать все измерения пузыря, в котором я жил и проследить события, приведшие к тому судьбоносному утру в Гейнсвилле, нужно вернуться на несколько месяцев назад, а затем ещё на столько же. Всё началось не в номере отеля Флориды, а в моем гардеробном трейлере, припаркованном в Нижнем Ист-Сайде. Любой, кто когда-нибудь сталкивался с уличными съёмками в Манхеттене, Лос-Анджелесе или любом другом американском городе, мог видеть один из этих домов на колёсах, гадая кто же из лицедеев находится внутри. Вы знаете, что он внутри. Он знает, что вы снаружи. И если говорить начистоту, то ему хочется, чтобы так было и дальше.

В тот день после полудня ко мне в трейлер зашёл посетитель, которого я никогда раньше не видел. Выглядел Майкл Кейтон-Джонс ходячим бардаком и это комплимент в его строну. Как гласила одна не лишенная мудрости фраза, нацарапанная в окружении наиболее непристойных высказываний на двери туалетной кабинки Художественного театрального клуба Ванкувера: креативный бардак лучше пустой опрятности. Верю — так оно и есть. Шаркая подошвами и истекая потом, он забрался в мой трейлер. Полные раскрасневшиеся щеки покрывала щетина. Одет он был в просторный, не соответствующий его фигуре костюм, довольно популярного покроя в то лето 1990 года, но, допускаю, он мог выбрать его без оглядки на моду.

Он пожал мне руку и быстро без церемоний развалился боком на одном из вращающихся кресел, протёртом тысячами актёрских задниц.

— У тебя есть пиво? — спросил он с сильным шотландским акцентом, бормоча себе под нос. Он сразу же мне понравился.

Доставая молсонов[2]из мини-холодильника, я подумал, что по графику на сегодня у меня запланировано ещё несколько сцен, поэтому алкоголь не вариант. Вместо пива я достал себе диетическую пепси, которая, по убеждению многих, была моим вторым любимым напитком с газами.

Это был чертовски жаркий день — из тех, что в Нью-Йорке ощущаются особенно гнетуще. Подобная жара распаляет ваш гнев и сводит с ума. Я слышал доносившиеся с улиц звуки разъярённых голосов, пробивающиеся через городской шум и гудение автомобильного потока. Мы находились в Алфабет-сити[3], работали над фильмом «Напролом». У нас был «технический» перерыв на обед: с утра съёмки были задержаны из-за наспех организованного акта гражданского неповиновения, блокировавшего доступ к съёмочной площадке. Протестовала группа рассерженных (не без причины) бездомных, потому что городские власти выгнали их из заброшенного многоквартирного дома, в котором они обитали. «Аварийное состояние лестничных пролётов», — сказали им, повернулись к ним спиной и продали «Юнивёрсал Пикчерз» разрешение на подъём наверх осветительного и съёмочного оборудования весом несколько тысяч фунтов по тем же самым лестничным пролётам.

Пока продюсеры, представители кинокомиссии, бездомные протестующие и городские чиновники толкались в производственном трейлере, пытаясь прийти к соглашению, мы с Майклом обсуждали фильмы, наслаждаясь редкими струями воздуха из кондиционера, работающего от переносного генератора. «Уорнер Бразерс» хотела взять меня на проект под названием «Доктор Голливуд» и присылала в Нью-Йорк потенциальных режиссёров с прицелом на то, что осенью проекту будет дан зелёный свет. У каждого из них было своё видение материала. Кейтон-Джонс был последним кандидатом. Мало зная о нём, только то, что он лондонский парень с нотами высокомерия в голосе и по-британски двойной фамилией, я был удивлён встрече с ним. Парень чуть за тридцать, из рабочего класса родом из Глазго. Предыдущей его работой был фильм «Красавица Мемфиса». Военная драма о последней миссии легендарного бомбардировщика — необычайно сильное, уверенное кино для столь молодого режиссёра. По его заявлению, дальше он хотел бы заняться комедией в стиле Фрэнка Капры.

Мы сели за раскладной обеденный столик друг напротив друга. Я ковырялся в жирном салате из фудтрака[4], а он потягивал своё пиво. Мы обсуждали лучшие фильмы Фрэнка Капры, великого режиссёра-популиста, чьи две классические работы «Мистер Смит едет в Вашингтон» и «Эта замечательная жизнь», облегчали сердца зрителей в эпоху Великой Депрессии. Эти два фильма были любимыми у Майкла, также, как и «Знакомьтесь, Джон Доу» с Гэри Купером и Барбарой Стэнвик в главных ролях. Один романтический вечер в ранних отношениях с Трейси начался с просмотра «Это случилось однажды ночью», так что на первое место своего списка я поместил эту ироничную чувственную комедию с Кларком Гейблом и Клодетт Кольбер.

Упоминание Кольбер привело нас к фильму «Приключения в Палм-Бич» 1942 года, снятому не Капрой, но режиссёром и сценаристом, в чём мы оба сошлись, повлиявшим на нас даже сильнее — Престоном Стёрджесом. Майк сказал, что из уважения к Стёрджесу, мастеру американской сумасбродной комедии, назвал свою производственную компанию «Эль и клуб „Перепел“», памятуя о вагоне, набитом пьяными дебоширами-богачами из фильма «Приключения в Палм-Бич». Я же признался, что фильм, над которым тогда работал, содержал маленькую отсылку к шедевру Стёрджеса «Странствия Салливана». В «Напролом» я играл молодого избалованного голливудского актёра, инкогнито отправившегося в Нью-Йорк. Он становится напарником нью-йоркского детектива, дабы подготовиться к роли, которая по его убеждению, наконец-то раскроет его, как серьёзного драматического актёра. Вы можете посмотреть, как мне удалось с этим справиться. В фильме Стёрджеса Джоэл МакКри играет кинорежиссёра, который собирается на себе испытать жизнь бездомного, полагая что это поможет ему рассказать с экрана историю с более глубоким социальным подтекстом, в отличие от его глупых, но популярных комедий, приведших к славе и богатству. В итоге персонаж МакКри осознаёт, что его прошлые фильмы имели большое значение для зрителей, избежавших голода. А я пришёл к выводу, что «Напролом» в меньшей степени опирается на «Странствия Салливана», чем на «Полицейского из Беверли-Хиллз», «Кобру» и кучу других высокобюджетных боевиков.

Прерванные стуком в дверь, мы повернулись и увидели заходящего к нам с извинениями Чарли Крогвелла. Ростом на дюйм или около того ниже меня, на десять фунтов стройнее, но на двадцать мускулистее, он был на много круче, чем выглядел, а выглядел он как Джордж Рафт[5].