В итоге молодые братья получили низко оплачиваемую работу по выгулу лошадей. В то время отец был ростом пять футов и шесть дюймов, худым, как рельс, поэтому его определили, по выражению моей мамы, как «потенциальный жокейский материал» и всерьёз занялись его обучением. К шестнадцати годам он уже принял участие в нескольких заездах. Окрылённые таким поворотом событий в одну прекрасную ночь браться Фокс напились и отправились по тату-салонам в суровый прибрежный район Ванкувера. С тех пор на правом отцовском бицепсе красовался профиль породистого скакуна с накинутым на шею венком из роз в форме подковы.

Но война закончилась, и вместе с этим пришёл конец мечтам отца сделать карьеру в скачках. Военнослужащие возвращались домой из-за границы, захлестнув рынок труда. Вскоре папа понял, что у него не так-то много преимуществ, чтобы тягаться с ними. Он провёл достаточно времени среди ипподромных зазывал, профессиональных игроков и тотализаторов, чтобы понять: армейская жизнь — это самый безопасный путь. Вскоре после того как отец завербовался в армию, его младшего брат Дуга, его лучшего друга поразил спинной менингит, от которого он умер, не дожив до семнадцати лет. Из Альберты вернулся Билл-старший, а через год или около того от него ушла Долли. Больше никто из семьи ничего о ней не слышал.

Но всё-таки в тот период случилось и нечто позитивное — событие, способное изменить жизнь, которое стало спасением для отца. Будучи уже зачисленным в армейские ряды и проживая в казарме в Ладнере, на местной танцевальной площадке он встретил симпатичную и энергичную рыжеволосую девушку. В Филлис Пайпер он увидел того человека, рядом с которым почувствовал себя нужным. И одновременно с этим она обладала независимым и стойким характером, вызывавшим уважение. Он понял, если они вдруг поженятся, поселятся в своём доме и нарожают детей, Филлис никогда не станет тем человеком, который способен оставить свою семью и детей.

Вот так из года в год отец сидел перед ёлкой, разглядывая россыпь подарков под ней, размышляя над тем, как много всего он достиг в жизни. Несомненно, подарки говорили о материальной обеспеченности, но за этим стояла и отцовская любовь, воплощённая в нерушимых семейных узах. При всех трудностях Биллу Фоксу удалось добиться успеха. Вместе с мамой они создали семью, о которой заботились и которую оберегали. Желать большего означало накликать беду. По крайней мере, такими я представлял мысли отца, крутящиеся в его голове в те тёплые душевные вечера, что он проводил в одиночестве.

Не сводя глаз с рождественской ёлки, отец сел обратно в свое кресло, медленно потягивая пиво Санты, — своё пиво — и улыбаясь.

Бернаби, Британская Колумбия (БК), 1971–1972.

В 1968 году неожиданно для отца, его снова перевели. На этот раз путь лежал через всю страну в Норт-Бей, Онтарио. Он подумывал уйти в отставку в 1971 году по истечении контракта, и этот перевод только укрепил его решимость. После трёх лет на побережье он с семьёй переехал обратно в БК. Для нас это было началом новой жизни, гражданской жизни со всей её свободой и вытекающей из неё неопределённостью.

Мы не были единственными, кто столкнулся с переменами. Почти все наши взрослые родственники мужского пола служили в армии, и в начале семидесятых прошла целая волна отставок. Со всех уголков Канады ответвления семейства Пайпер вернулись на запад к своим истокам. Поселившись в новых домах лучшего района Ванкувера, буквально в шаговой доступности друг от друга, потомство Гарри и Дженни Пайпер возбудило целую серию празднований мини-воссоединений, которые проходили друг у друга чуть ли не каждые выходные.

Из крупных встреч я помню детские дни рождения, барбекю на задних дворах, отмечание праздников и возвращений в родные края.

Ближайшие и лучшие друзья моих родителей были почти все семейные. Им не нужно было искать особый предлог, чтобы собраться вместе, расслабиться, выпить пива, пока готовится еда, наблюдая за игрой целой ватаги их общих ребятишек, шныряющих туда-сюда между домом и задним двором, которые в свою очередь тоже были невероятно дружны.

— Играйте внутри или снаружи ребята, внутри или снаружи. И ради всего святого, закройте дверь, а то соседи жалуются на нашу разгорячённость, — любил говаривать отец.

Руководить процессом любила наш семейный матриарх бабуля, которая, скорее всего, наслаждалась теплом и духом товарищества больше всех остальных.

В то время бабуля жила на два фронта, разрываясь между семьями, живущими в БК и продолжительными поездками через всю Канаду к остальным родственникам. Она всегда была желанным гостем; оказывала всяческую помощь взрослым и привозила подарки детям. Если мы собирались сбегать в кондитерскую или местный кинотеатр, она отводила нас в сторонку и невзначай засовывала по доллару в наши карманы.

Я ощущал особую связь с моей бабушкой. Уверен мои братья, сёстры, кузены и кузины тоже ощущали нечто подобное, но в моём случае эта связь установилась буквально с момента моего рождения. Когда медсёстры вошли в комнату эдмондского госпиталя, чтобы в первый раз передать меня в руки мамы, бабуля сидела рядом возле её кровати.

— Вы с Биллом уже придумали имя?

— Ну, — произнесла мама, высвобождая моё розовое сморщенное лицо из пелёнки. — Мы остановили свой выбор на Майкле.

Бабуля была не в восторге.

— Майкл — хорошее имя, но ты же знаешь, все будут называть его Майк.

— Не обязательно, — возразила мама.

— Вот увидишь, — пообещала бабуля. — Но только не я. Не вижу ничего такого в этом имени, и оно мне не по душе. Но никогда не назову его иначе, чем Майкл.

И она сдержала обещание.

После отцовской отставки и возвращения в БК мы поселились в квартире с тремя спальнями в пригороде Ванкувера Бернаби через дорогу от растянувшегося на большой площади торгового центра с огромной парковкой, которая отлично подходила для уличного хоккея. Жилой комплекс мог похвастаться большим бесхозным открытым бассейном, что было даже круче хоккея. Но лучшей особенностью района, однако, была находившаяся в полутора кварталах квадратная трёхэтажка, в которой вскоре после нашего переезда поселилась бабуля.

Я не задумываясь отказывался от удовольствия поиграть в хоккей со стеной ликёроводочного магазина или поплескаться в бассейне с друзьями, лишь бы сходить навестить бабулю в её новом жилище. Мы были необычной парой: десятилетний мальчик и женщина, подобравшаяся к середине седьмого десятка, и не было ничего лучше, чем просто побыть с ней рядом, даже если она занималась обычной рутиной по хозяйству. Мы сидели на кухне, она рассказывала истории, пока мыла кружки и тарелки. Вытерев руки о фартук, бабуля запускала руку в свою безразмерную сумку и доставала шоколадку или упаковку жвачки «Чиклетс», которую приберегала специально для меня.

— А теперь ты расскажи мне историю, — просила она.

Сцена начинается с панорамы комнаты, заполненной синими клубами сигаретного дыма. Там были все, кроме Кенни, который пережил вторую мировую, но уступил раку в середине шестидесятых в возрасте сорока двух лет. Снизу то и дело в кадре появляются взлохмаченные детские макушки, но камера фокусируется на их родителях. Куря свои сигареты и закачивая в себя пиво, там был дядя Стю, который, как и Кенни, был освобождён из лагеря военнопленных в конце войны. Там же был мой дядя Альберт, который не принимал участия в сражениях и его жена Мэрилин, болтающая с женой Стю по имени Фло. Дальше в кадре появляется мамина младшая сестра Пэт, стоящая рядом с моими родителями в компании её мужа Джейка. Картинка отдаляется, и мы видим, что все они сгруппировались вокруг мягкого дивана, на котором восседает бабуля, делающая глоток из пивной кружки, на фоне которой её маленькие руки кажутся ещё меньше. Она опускает кружку, на её верхней губе остаётся пивная пена. Она что-то произносит, возможно сама себе, но скорее всего просит отвести камеру в сторону.