Действие снова перенеслось наружу, где моя мама в хлопковой блузке без рукавов и брюках капри разговаривала с группой соседок. А на переднем плане вытанцовывала Келли под взорами пары женщин в кошачьих очках в роговой оправе.

Следующая сцена: две фигуры вдалеке, идущие в сторону нашего дома по освещённой солнцем аллее. У той, что поменьше, была одна отличительная примета — походка вперевалку с ноги на ногу, по которой я сразу же узнал бабушку. Подойдя ближе к камере, она предстала во всей красе. В тот день ей сделали завивку, и непослушные серые волосы превратились в напомаженные аккуратные завитушки, закреплённые заколками. Она улыбалась (как всегда), и посторонний человек вряд ли догадался бы, что левая часть её лица была поражена параличом Белла. Бабуля была в свободном домашнем платье и в чёрных шнурованных туфлях. На её запястье болталась большая сумка. Все бабушки обычно так и выглядят. Второй фигурой, повыше, был мой брат, Стив, которому поручили её сопровождать. Она была похожа на Королеву-мать[21] как никто другой, и как преданной британской подданной ей бы польстило это сравнение.

Наконец я увидел шестилетнего себя, ведущего свой велосипед. Пара быстрых шагов, затем я ускоряюсь, перекидываю ногу, забираюсь на сиденье, и вот я уже нарезаю круги по зелёной лужайке. Левой рукой я держусь за руль, а справа, извиваясь, с руля свисает садовый уж.

Мы по-прежнему жили в гарнизоне, но из ЖСВ переехали в дуплекс на Никомен-драйв. Откровенно говоря, это жильё предназначалось для военных рангом выше отца, но имея на руках пятерых детей, он имел право на новое жильё. Отец подал заявление о предоставлении ему жилья в 1963 году, когда мама была беременна Келли, но армия в некотором роде считала семьи своих военных «обслуживающим персоналом» и поэтому не спешила удовлетворять запрос. Их главным аргументом был: «Покажите нам ребёнка». Другими словами, они могли рассмотреть заявление, только когда очередной ребёнок Фоксов стал бы неоспоримым материальным фактом (и мой отец варился в этом дерьме двадцать пять лет). Почти через три года после рождения Келли заявление наконец-то было рассмотрено и одобрено. Её рождение, может быть, и стоило нам цветного телевизора, но зато благодаря настойчивости отца появилось несколько дополнительных комнат.

Но было не похоже, что я нуждался в дополнительном пространстве. На записи я выглядел лилипутом, каким и был в действительности. На паре кадров, где я с трёхлетней сестрой, мы правда казались близнецами, если не брать в расчёт размеры наших голов: моя была непропорционально большой, как тыква.

Пробираясь через свои собственные воспоминания и воспоминания моей семьи, в надежде понять кем я являюсь, я хотел взглянуть на себя глазами того, кем я стал. Те события и персональные качества, которые создали меня, со временем окрасились в памяти в светлые тона. Но на плёнке процесс становления сохранился без искажений. Возвращаясь к археологии, просмотр этого получасового видео можно сравнить со взятием пробы, содержащей меня таким, каким я был на самом деле.

Я всегда верил в то, что стану артистом, потому что жаждал любви и обожания. В моём случае эта самоуверенность стала источником самопознания, и видеозапись служила тому подтверждением. В том смысле, что в любое дело я несомненно погружался с головой будь то рисование, чтение взахлёб, размахивание большой рыболовной сетью над головой, как жезлом тамбурмажора, когда я вытянул родителей поохотиться на лягушек-быков вдоль заросшего тростником берега местного пруда, или моим любимым занятием — катанием на велосипеде со змеёй по заднему двору. При более внимательном рассмотрении становится ясно, что все эти забавы устраивались ни для кого, кроме меня самого. В первую очередь я был ребёнком, старающимся развлечь себя без всякой оглядки на объектив камеры.

Из всех этих сцен видно, что во многих отношениях я остался тем же, кем и был. Так что вопрос был не в том, каким я стал теперь, а в том, как мне удалось остаться прежним. Сказать по правде, я не уверен, что приложил для этого хоть какие-то усилия. В моей жизни случались катастрофы, я сомневался в себе, по ходу движения внося поправки и двигаясь окольными путями, но видео говорило мне, что сегодняшний взрослый я имею гораздо больше общего с тем пареньком на велике, чем с тем человеком, каким я был на промежуточном этапе. Было приятно осознать, что наконец я смог найти дорогу назад, и выявление болезни Паркинсона сыграло в этом не последнюю роль.

В первый раз, когда я увидел «Новобрачные» и разбушевавшегося Джеки Глисона на экране нашего старого чёрно-белого телевизора, подумал: «Хэй, это же мой папа!» Помимо поразительного внешнего сходства с Глисоном, отец во многом походил и на его персонажа Ральфа Крамдена: внушительный, весёлый, страстный, способный одновременно быть смешным и угрожающим. Также в мгновение ока мог перейти от «Как это мило» к «Однажды, Элис, ты у меня отправишься прямиком на Луну!» Оба они, казалось, находились во власти неподконтрольных им сил, но в отличие от Ральфа, отец не питал никаких романтических представлений о жизни по схеме «разбогатеть, как можно быстрее». Вместо этого он полагался на упорство, нерушимую трудовую этику и свой мощный интеллект. К тому же у него было кое-что, чего Ральф Крамден был лишен — семья, наличие которой, уверен, делало отца намного более богатым, чем он мог себе представить.

На кассете было несколько ключевых эпизодов, которые настолько сильно оживляли передо мной отца, что я готов был расплакаться. Все эпизоды были сняты в разные годы, но очень похожи друг на друга, а в кадре не было ни одного человека, включая самого отца.

Вот как это выглядело: картинка медленно старательно движется слева направо, показывая светящуюся рождественскую ель, стоящую в темноте комнаты, с упором на подарки, лежащие на полу в тени ветвей.

Канун Рождества, все улеглись по своим кроватям. Рука отца держит камеру. Он сидит в своём любимом кресле. Бутылка пива, стоящая рядом с ним, по его уверениям предназначлась Санте вместо молока и печенья. Это был ежегодный и очень личный ритуал. Я знаю, потому что на многие сочельники я украдкой спускался вниз по лестнице в своей пижаме и молча наблюдал за ним. Однажды я прямо там и заснул на своём посту перед лестницей и, когда папа поднял меня, чтобы отнести обратно в кровать, я зашевелился. Я спросил его, не Санту ли он ждал. Он улыбнулся и сказал «да».

— На всякий случай: если Святому Нику[22] понадобилось бы что-нибудь подкрутить, то он мог бы одолжить у меня гаечный ключ.

Отцовские дежурства возле ёлки продолжались вплоть до моего совершеннолетия, когда однажды я, возвращаясь домой на праздники из штатов, наткнулся на старых школьных приятелей, а после них присоединился к нему для финального аккорда. Говорил он немного, не делился своими мыслями, да ему это было и незачем. Я и так знал, о чём он думал.

Во время Депрессии отец моего отца (тоже Билл) изо всех сил старался обеспечить свою семью в пригороде Ванкувера, Бернаби. Эта битва была обречена на поражение. Они потеряли даже то немногое, что у них было. С началом войны Билл-старший, нуждавшийся в работе, был направлен в армию. Там его посчитали слишком старым для боевой службы и определили охранником в военную тюрьму в Альберте. Это означало, что все заботы по воспитанию моего отца, его старшей сестры Эдит, младшего брата Дуга и младшей сестры Леонор ложились на плечи их матери Долли. Но матерью её можно было назвать с натяжкой. В отсутствие мужа Долли не смогла вынести трудностей матери-одиночки с четырьмя детьми на руках; она искала утешение в пивнушках по всей Гастингс-стрит и ночных клубах Восточного Ванкувера. Отец и Эди взяли на себя обязанности по воспитанию младшего брата и сестры. Они оба рано бросили школу, чтобы устроиться на работу. Какое-то время отец проработал в универмаге Спенсера. Особенно дружен отец был с Дуги, который был младше его на два года. Они часто бродили вместе в поисках приключений по окрестному району, где жил рабочий класс, дабы отвлечь себя от чувства голода. На расстоянии полумили от дома, к западу от Гастингс-стрит, центральной улицы Северного Бернаби, располагалась ярмарка и крупнейший в Западной Канаде выставочный парк, на территории которого круглый год проходили скачки. Они обожали наблюдать за ними, часы напролёт стоя возле решётчатых ограждений. Им нравилось смотреть, как участники занимают стартовые позиции перед началом гонки и как до этого по утрам конюхи намывают коней, и на работу дрессировщиков. Будучи парнями не робкого десятка, они быстро оказались по ту сторону ограждения и вскоре окунулись в волшебный мир скачек.