Мы скомандовали нашим собакам следовать за нами и поднялись на гору так далеко, как только могли подняться наши лошади, затем привязали их к деревьям и продолжили путь пешком. Скоро мы вышли из леса и застали врасплох стадо из примерно двадцати толсторогов в узкой скалистой лощине, пустили за ними собак, и они добежали почти до вершины горы и забрались на выступ, где собаки не могли до них добраться. Мы последовали за ними, подобрались к ним поближе, а затем по очереди мой отец и Утреннее Перо начали стрелять, и при каждом выстреле одно из животных спотыкалось, падало и скатывалось с уступа по скале вниз, к ее подножию, где сидели мы с Отаки, чтобы не позволить собакам кусать и рвать их нежную шкуру. Мы думали, что это будет очень забавно – смотреть, как толсторог падает и скатывается к нам каждый раз, когда раздавался выстрел. Но стадо становилось все более и более беспокойным, и когда седьмой из них сорвался с уступа, оставшиеся в живых спрыгнули с него, не обращая внимания на лай нетерпеливых собак, и помчались вниз по склону, а затем снова поднялись на следующую гору; собаки следовали за ними по пятам.

– Ладно, оставьте их, на сегодня нам хватит, – сказал отец, и мы все принялись за туши; собаки вскоре вернулись к нам. Мы выпотрошили животных, перетащили их одну за другой по крутому склону к лошадям, а затем освежевали и разделали, сделали большие свёртки, завернув их в шкуры, навьючили лошадей и начали спускаться с горы пешком. На открытых местах мы могли видеть коричневые равнины и далеко на западе дым, поднимающийся от костров нашего лагеря.

Добравшись до подножия горы, мы переложили вьюки, взобрались на них и медленно поехали домой, потому что наш вес, добавленный к весу мяса, был очень тяжёл для лошадей. Мы были очень рады нашему успеху с толсторогами, и для зимы день был теплым. Мой отец и Утреннее Перо запели военную песню Разделённых Волос, и мы с Отаки присоединились к ним. Она не имела на это права – женщинам не разрешалось петь эту песню, но наши отцы смотрели на неё, смеялись и поощряли ее продолжать.

И так мы ехали вперёд, распевая песни, беззаботные и счастливые, не помышляя об опасности, и вдруг прямо перед нами, из зарослей густого кустарника, загрохотали ружья, вокруг нас засвистели пули, и из кустов с криками выбежал большой военный отряд.

Они были так близко от нас, когда выскочили из кустов, что я отчетливо видел их сверкающие глаза. Мой отец и Утреннее Перо выстрелили в них, когда мы поворачивали лошадей, и один из них вскинул руки – его ружье отлетело в сторону и упало. Нелегко было заставить наших тяжело нагруженных лошадей пуститься вскачь. Мы подгоняли их, колотили пятками по бокам, и когда они все-таки перешли на бег, это было так трудно и так медленно, что военный отряд двигался почти так же быстро, как и мы. Они перезаряжали ружья на бегу, насыпая порох в ствол, кидали на него пулю, затем насыпали порох на полку, прикладывали ружьё к плечу и стреляли. Вскоре мы поняли, что наши лошади могут обогнать их, хотя и медленно; если бы только в нас не попали какие-нибудь пули, проносившиеся мимо и поднимавшие вокруг нас фонтанчики земли, мы смогли бы вовремя убраться за пределы досягаемости их ружей.

Мы с отцом ехали на более крупных и сильных лошадях, чем у Утреннего Пера и Отаки, и поэтому уверенно держались впереди. Отаки отставала от меня шагов на сто, а то и больше, а её отец, возможно, был на половину этого расстоянии позади неё. Мой отец и Утреннее Перо продолжали отстреливаться от врага так быстро, как только могли. Как бы я хотел, чтобы у меня было такое оружие! Я чувствовал себя таким беспомощным, сидя верхом на этой медлительной старой лошади; мы оба представляли для врага прекрасную цель, большую и лёгкую. Я ожидал, что каждый её нетвёрдый прыжок будет последним, что следующая пуля, просвистев, попадет мне в спину. Кожа на моей спине продолжала подергиваться; Я был не в силах это остановить, меня подташнивало, я чувствовал слабость во всем теле.

Я услышал, как Отаки внезапно громко вскрикнула, и оглянулся. Лошадь её отца была ранена, она упала, молотя воздух всеми четырьмя ногами, а сам он, по-видимому, не пострадал и бежал за нами. Мы с отцом остановили наших лошадей и повернулись, чтобы защитить его.

– Продолжай! Я вернусь, – крикнул мне отец.

Но Отаки, храбрая девушка, уже остановила своего коня и, спрыгнув с него, стала сбрасывать с седла тяжелый груз мяса, перекинутый через него. Он упал на землю, когда к ним побежал её отец, по пятам за которым следовали самые быстрые бегуны из военного отряда. Он сунул ружьё за пояс, освободив обе руки; потом схватил Отаки, забросил её в седло, вскочил сзади и хлестнул лошадь тяжелым хлыстом из оленьего рога, свисавшим с его правого запястья. В то же время ближайший из преследователей, высокий мужчина могучего телосложения, схватился левой рукой за хвост лошади, отбросил ружье и на бегу правой рукой вытащил нож из ножен, сжал его зубами, а затем обеими руками начал подтягиваться ближе к всаднику, и из-за этого дополнительного веса лошадь двигалась все медленнее и медленнее. Но Утреннее Перо вытащил из-за пояса ружьё и, схватив его за дуло, развернулся и с размаху ударил им противника по голове. Я вправду услышал глухой удар, несмотря на то, что находился очень далеко! И когда он его ударил, тот повалился набок, и я не видел, чтобы он хотя бы дёрнул рукой или ногой!

Освободившись от человека, лошадь побежала быстрее. Мой отец, спешивший на помощь своему товарищу, был уже почти рядом с ним, когда тот сразил врага. Он перезарядил ружьё и теперь, двигаясь позади лошади с двойной ношей, прицелился в ближайшего врага, выстрелил и убил его. Я увидел, как кровь брызнула из середины его груди! Затем мой отец догнал Утреннее Перо и Отаки и стал поочередно хлестать их и свою лошадь, и мы снова начали отрываться от врага – теперь уже гораздо быстрее, потому что наши преследователи почти выдохлись. Они сделали еще несколько выстрелов, но все мимо, и через некоторое время мы выехали за пределы досягаемости их ружей и, развернувшись, направились к лагерю.

Вскоре мой отец крикнул мне остановиться.

– Бросай это мясо, – сказал он, – поторопись домой и приведи сюда воинов. Мы убили двоих, возможно, троих из этого военного отряда, и мы убьем их всех. Скачи быстрее! Мы будем следить за врагом, следовать за ним, куда бы он ни направился. По возвращении вы найдете нас где-нибудь неподалеку от этого места.

Я одним толчком избавился от своего тюка мяса, а затем поскакал в лагерь на своей старой охотничьей лошади быстрее, чем приходилось когда-нибудь за много последних дней. Прибыв туда, я проехал среди вигвамов, выкрикивая новости, и едва услышав их, мужчины бросились за своими лошадьми или послали за ними мальчишек, пока сами они надевали военные наряды и доставали щиты, оружие и сёдла. У некоторых рядом с вигвамами были привязаны лошади, и они были готовы выехать почти сразу. Один мужчина дал мне свежую лошадь и, как только я её оседлал, крикнул, чтобы я вёл их. Мы двинулись в путь – восемь или десять человек, и по мере продвижения все больше и больше людей шли вслед за нами, и вскоре за нами последовали все воины, которые были в лагере.

Уже близился закат, когда мы нагнали Утреннее Перо, моего отца и Отаки немного восточнее того места, где я их оставил, но все еще на равнине, далеко от подножия гор. Военный отряд, сказали они, только что перевалил через вершину ближнего хребта и, несомненно, направлялся к поросшему соснами склону за ним, тому самому, через который мы проходили утром, идя на охоту. Пока мы разговаривали, все больше наших людей присоединялось к нам, пока нас не набралось человек пятьдесят, и ещё многих мы видели на тропе. Наш вождь, Одинокий Ходок, был там и, осмотревшись, крикнул:

– Нас достаточно, идём! Давайте поторопимся и уничтожим врага. Уже почти ночь!

– Я иду с тобой, – сказал я своему отцу.