«Мама», – нежно прошептала она под причитания Софии. «Ты не должна зацикливаться на том, что потеряно, но беречь то, что осталось».

Однако такие слова не были услышаны; горе обвило Софию своими щупальцами так плотно, что не оставляло места для разума или утешения. Тем временем Лев Николаевич уютно устроился в кресле в том же доме, который он превратил в театр предательства. Мерцающий свет свечей отбрасывал длинные тени на его рябое лицо – лицо, теперь искаженное стыдом и сожалением, – когда он держал стакан водки так, словно это были одновременно щит и меч против осуждения. Его сердце переполнено раскаянием, но он слишком горд, чтобы обратиться к искуплению или примирению. Петр бесцельно брел под скорбно раскачивающимися над головой ветвями; мысли по опасной спирали уносились во тьму – в нем укоренилась идея: возможно, не существует большего освобождения, чем полностью сбежать из этого мира. Его разум скатился к отчаянию, когда он решил найти средства для самостоятельного освобождения от этой семьи, запятнанной обманом. Так судьба свела его с лейтенантом Язовым – товарищем, который носил оружие, – и довольно скоро Петр обнаружил, что сжимает в руке револьвер, достаточно холодный, чтобы вызвать дрожь даже у самых храбрых людей. Но даже когда металл прижался к плоти, сомнения начали оплетать его решимость, подобно виноградным лозам, заглушающим нежные цветы; как он мог бросить тех, кто остался? Возвращаясь домой – с каждым шагом становясь тяжелее, чем раньше, – он внезапно остановился под древним дубом, чьи узловатые ветви нависали над ним, как бдительные часовые, охраняющие давно забытые секреты. Среди суматохи возникла ясность: как можно подумать о том, чтобы оставить своих сородичей? Его мать плакала в одиночестве, в то время как Александра бодрствовала над ее спящим телом – что с ними будет, если он канет в лету? С вновь обретенной решимостью, струящейся по венам, когда-то затуманенным отчаянием, Петр принял решение – не сегодня он отдаст себя в жестокие объятия судьбы! Вместо этого – по наущению некой провиденциальной силы – он решил не возвращать оружие Язову немедленно или подвергать опасности дальнейшее опозорение имени своей семьи. Мысли больше не зацикливались исключительно на мести или отчаянии; вместо этого в нем расцвела незнакомая решимость – защитить тех, кого объединила любовь, несмотря на жало предательства, – выстоять в невзгодах вместе с ними! Так мягко опустился вечер вокруг Петра Белова, когда сумерки окутали сады, оживленные шепотом, отражающим прошлые обиды, – но сегодня вечером они превратились в обещания, выкованные заново в жизнерадостных сердцах – переплетенных навеки, пусть даже лишь мимолетно освещенных меркнущими звездами, мерцающими далеко за пределами бурных штормов, бушующих в человеческих душах.

Когда солнце начало медленно опускаться за горизонт, отбрасывая длинные тени на зеленые поля, окружающие поместье Белова, на извилистой дорожке, ведущей к парадному входу, появилась карета. Изнутри донеслись звуки смеха и веселой беседы, возвещая о прибытии веселой компании – спутников Льва Николаевича. Среди них был князь Владимир Федорович Лосев, мужчина среднего роста с впечатляющими усами, которые на концах вились, как две игривые змейки. Его жена, Агафья Прокофьевна, возвышалась рядом с ним – поразительная фигура, увенчанная волосами, красными, как самое яростное осеннее пламя. Внимательно следили Ипполит Матвеевич, купец, чье присутствие было настолько внушительным, насколько позволял его обхват, и его очаровательная приемная дочь Елена Макаровна – хрупкой девочке, которой недавно исполнилось тринадцать, облаченной в мрачный черный наряд, который противоречил ее молодости. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился сам Лев Николаевич – его лицо озарилось восторгом при их появлении.

«Наконец-то вы пришли!» – восторженно воскликнул он.

«Входите! Устраивайтесь поудобнее!

Он позвал Марфу, свою всегда послушную служанку.

«Марфа! А теперь быстро! Накрывай на стол!»

Быстрыми шагами, эхом разносящимися по коридорам поместья Беловых, Марфа и Лиза выбежали из кухни с блюдами, ломящимися от кулинарных изысков: аппетитный борщ, исходящий паром в фарфоровых мисках; сочная жареная утка, блестящая под густой подливкой; фаршированные цыплята, источающие аромат; и великолепная осетрина, запеченная до совершенства – все это дополнялось несколькими бутылками изысканного вина, которое, казалось, особенно понравилось взыскательному вкусу князя Владимира. Когда они расположились вокруг большого обеденного стола, накрытого хрустящей скатертью и украшенного столовым серебром, сверкающим, как звезды на бархатном ночном небе, Агафья Прокофьевна выжидающе огляделась.

«А где твоя дорогая жена?» – ласково поинтересовалась она.

«Она скоро присоединится к нам», – ответил Лев Николаевич как раз в тот момент, когда сверху спустилась Софья Дмитриевна – ее покрасневшие глаза выдавали эмоциональную бурю в ее сердце.

Ее сопровождала Александра, которая предложила свою нежную поддержку.

«Что случилось?» – спросила Агафья Прокофьевна, заметив растрепанное состояние Софьи.

«Так ничего», – последовал слабый ответ Софьи, но он прозвучал пустым среди такого праздничного веселья.

«В самом деле? Ты плакала!» – заявил Ипполит Матвеевич достаточно громко, чтобы разом заглушить всю болтовню.

Неловкое напряжение наполнило воздух, когда Владимир Федорович резко вмешался:

«Я узнал кое-что весьма неприятное относительно ваших неосторожных отношений с мадемуазель Роше!»

За столом раздавались вздохи, подобные фейерверкам в канун Нового года – каждое слово разжигало пламя негодования среди собравшихся друзей.

«Это правда? Ты предал ее доверие?» – недоверчиво крикнула Агафья Прокофьевна в сторону Льва Николаевича, в то время как Ипполит Матвеевич прямо осудил его: «Подлый предатель!».

Атмосфера ощутимо изменилась, превратившись в атмосферу обвинений и возмущения; голоса звучали громче, чем раньше, пока не превратились в какофонию, заглушающую любое подобие вежливости или радости, которыми ранее делились за приготовлением ужина. Софья снова поддалась слезам, которые свободно текли по ее щекам, в то время как Агафья пыталась утешить ее среди этого хаоса – «Не бойся, дорогая», – нежно прошептала она, даже когда страсти разгорались вокруг них, как неконтролируемые лесные пожары. Невинно попавшая в эту бурю маленькая Елена крепко прижалась к Александре, ища убежища от гневных слов, небрежно брошенных повсюду, как камни, предназначенные для того, чтобы ранить сердца, а не чинить их.

Внезапно дверь снова распахнулась – не от ветра и не случайно, а от Петра, который шагнул внутрь.

«Что происходит? Почему все ссорятся?» – сквозь стиснутые зубы выдавил он, поднимая оружие в воздух. Сразу смолкли все споры, и воздух в комнате стал плотным от напряжения.

«Сейчас я посмотрю, кто здесь изменник!» – пронзительно произнес он, глядя на Льва Николаевича. Тот, с разбитыми глазами и полным недоумением, не мог найти подходящих слов, чтобы объясниться, он лишь замер, как вкопанный.

«Петя, не впутывайся в это!» – воскликнула Александра, подходя к нему, как будто бы могла остановить эту бурю. Тем временем, Софья зарыдала еще сильнее, обняв Агафью Прокофьевну, которая пыталась её успокоить. Гости начали робко перемещаться, не зная, что может произойти.

В угасающем свете дня поздней осени в большом зале поместья Беловых царила тревожная тишина. Остатки смеха и разговоров витали в воздухе, как призраки, не желающие уходить. Когда-то оживленное веселье на собрании испортилось, оставив после себя ощутимое напряжение, которое цеплялось за каждый уголок, как паутина в забытых комнатах. Софья Дмитриевна неподвижно сидела во главе изящного резного стола, накрытого тонким льном, ее руки были крепко сжаты вместе, как будто они могли сдержать бурю, назревающую в ее сердце. Ее глаза, когда-то яркие и манящие, теперь блестели от непролитых слез; в каждом моргании чувствовалась невысказанная печаль. Сидевший напротив нее князь Владимир Федорович уставился в свою чашку с чаем, как будто там были ответы на вопросы, которые он не осмеливался озвучить вслух.