Артем невольно взялся за воротник, потрясенный более, чем сам мог ожидать. Он кашлянул, не без усилия вернув самообладание.

– Тем не менее я действительно официально занимаюсь этим делом.

– Возможно, ваша интуиция повела вас в верном направлении. Я перебил вас, простите. О чем вы хотели спросить?

Артему потребовалось несколько секунд, чтобы не вспомнить, но создать вновь свой вопрос.

– Может быть, недавно в церкви появились новые лица, которые показались вам подозрительными?

– Действительно, такой человек появился. – Казалось, отец Осерий заранее знал, о чем его спросят. – У следствия, как я понял, не возникло особого интереса к версии секты или фанатика-одиночки, и я решил, что у них есть основания вести работу в ином направлении. В конце концов, здесь речь идет не более чем о моих ощущениях. Этот человек появился на пороге храма… странно, даже не могу сказать когда. Может, неделю назад, а может, прошел уже месяц. Он загадочным образом привлекал внимание – ни голосом, ни взглядом, а как будто самим фактом своего появления. Словно весь мир в этот миг должен быть обращен к нему. Довольно высокий, крупный. Волосы густые, так посмотришь – темные, а так – рыжие. Длинные, зачесаны назад, а внизу растрепаны – вроде как ему не хватает терпения. Неухоженная широкая борода, наподобие свернутой проволоки. Он был улыбчив, даже весел. Подошел к иконостасу и долго – то ли восторженно, то ли насмешливо – смотрел на лики. Затем обратился ко мне. Голосом не громким и не тихим, но доносившимся как бы со всех сторон, он весело спросил: «А что же, отец, для каждого есть прощение Господа?» «Бог милует раскаявшихся», – сказал я. Он живо отреагировал: «А если не хватило времени найти искупление?» – «Так не медли с тем, чтобы обратиться с покаянием». Это вызвало его раздражение. Я решил, что он затаил на кого-то обиду, и процитировал Библию: «Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный». И он надолго замолчал.

Прервался и рассказ отца Осерия, который в задумчивости посмотрел на стылые, сдерживающие озноб деревья неподалеку. Артем изумленно огляделся: оказывается, они довольно далеко отошли от церкви, в какой-то упущенный им момент начав прогулку по скверу.

– Глаза… – вновь заговорил священник. – Они точно плавали передо мной в течение всего разговора, вовсе не относясь к этому лицу. Цвет вспомнить не получается. Наша беседа возобновилась. С чего и как – не знаю теперь. Но этот человек задавал интересные вопросы. Спрашивал: а если девиантное поведение наступило вследствие травмы мозга, то кого будет судить Бог? Того, кто совершал поступки, пользуясь данным ему умом, или того, чьи поступки отныне определяет несчастный случай?

– Я могу догадаться, что ответил бы демагог вроде Иглиста, – заговорил Артем. – Что сам этот несчастный случай – результат поступков человека, а значит, и все последствия, все грехи принадлежат человеку безо всякого оправдания. Так Бог выходит из этой дилеммы невиновным.

– Верно, – благожелательно, но с явным внутренним спором отозвался отец Осерий.

– Но вы сами не считаете этот ответ справедливым.

– Удар молнии, говорил он. Случайность? Какой изощренный план: сквозь жизнь привести грешника в нужный час и минуту в то место, где свершилось божественное возмездие – удар молнии. Но почему одному человеку дается время заслужить прощение, а другому нет?

Артем продолжил, как если бы сам был свидетелем того диалога:

– Потому что воля грешника была направлена не к поиску искупления, а только ко злу. В Священном Писании легко найти ответ на любой вопрос о том, почему под небесами случилось то, что представляется несправедливым. Когда-то я работал по сектам. – Артем удивился, что добавил это. Первейшее правило: без необходимости не сообщать о себе даже малейшей информации. Однако он закончил: – Поэтому дискуссии такого рода хорошо мне знакомы.

– Неужели есть те, для кого даже Бог не находит прощения? Неужели есть те, кого и Он не в силах обратить к свету?

– Иначе мы бы не вели речь о свободе воли.

– Значит, в какой-то момент, неожиданный даже для Него, наступает это понимание – нет, этого простить нельзя? Абсурд… Но если участь человека была предрешена, то к чему было позволять злые деяния, а не явить свой гнев ранее?

Артем уже не вполне понимал, где говорит отец Осерий, где звучат слова зловещего посетителя, а где – его собственные.

– Видимо, Он использовал его, как инструмент своей воли.

– И так мы пришли к тому, что оба пути, и к святости, и к падению, оказываются пригодны для целей Бога. И что человек, принявший себя как недостойного прощения, может не затрудняться выбором совести.

Артем пораженно уставился на отца Осерия, а священник продолжил идти к церкви, увлекая его за собой.

– Вы, Артем, не желаете однажды прийти и поговорить о том, что у вас на душе? Не обязательно в храме. Хоть на этой же скамеечке.

– Сходите в отдел, не откладывая. – Артем, как автомат, переключился на тему своего приезда. – Разумеется, я не прошу умолчать о моем визите, но, возможно, это не потребует упоминания.

Они дошли до храма; все еще не было сказано что-то важное, застрявшее между ними, как спазм. Артем бесстрастно пережидал его. Рот отца Осерия взволнованно приоткрылся, демонстрируя мелкие зубы.

– Такой человек не приехал бы, не узнав прежде мою биографию, – наконец, не выдержав, произнес священник.

Артем точно зачитал из личного дела:

– Тяжкие телесные повреждения, нанесенные в ходе пьяного застолья. Следствие пыталось доказать покушение на убийство. Вышел по УДО. Принял монашеский постриг. Увидев искреннее раскаянье, владыка рукоположил в иереи. Пару лет назад переведен в этот приход.

– Я хорошо разбираюсь в людях. И сразу вижу, если в них селится зло, ибо прекрасно изучил его в самом себе. В том человеке было зло. И он его уже не различает.

Однако это Артему было безразлично. Воплощает ли преступник зло или представляет собой заблудшую, но не потерянную душу, это ничего не прибавляло делу. Не попрощавшись, Артем направился к машине. Но вдруг остановился и полуобернулся, не показывая лица.

– Что вы увидели во мне, отец Осерий?

Священник взглянул с сожалением.

– Ничего.

Задерганный в последнюю неделю, Эдуард чуть не заорал в унисон заверещавшему будильнику. Голова ждала тишины, как затухающий колокол, но уже кричали отложенные до утра мысли, шумели в кухне девчонки.

Эдуард поднялся, смятенный. Штаны, майка. «С добрым утром!» – гаркнул в коридоре. Отклик, если и был, потонул в гомоне. Шум воды, фырканье, шорох полотенца, включенный телевизор – все это наслаивалось какофонией, в которой Эдуард тщетно искал свою ноту.

Он поцеловал жену, строгую, всегда что-то оценивающую в нем. Она высохла за годы семейной жизни, отдала свою свежесть дочерям, но Эдуард понимал это и все же любил Оксану. «Шпана», – потрепал он светлые, в мать, головы девчонок. Ответные фразы слились в единственную – жизнеутверждающую, но вдруг навалившуюся на плечи.

– Сегодня не задерживайся, ты должен наконец повесить шторы.

Эдуард ощутил глухое недовольство, но тут же забыл о нем: на столе появилась тарелка с котлетами и гречкой. Дочери с воплями отбирали друг у друга телефон.

– Да я бы и вчера не задержался, этот священник меня уже у дежурки поймал… Так, успокоились!

В ответ дочери вместе закричали уже на него, отстаивая каждая свою правду. Эдуард поморщился, пережидая дребезжание в черепе.

– Соня, Варя! – посмотрев сквозь узкие, холодно блеснувшие очки, непререкаемо воззвала Оксана. – Ведите себя тише.

Девчонки тут же оставили перепалку и засопели над тарелками. Эдуард тоже притих, не сразу сообразив, что его требование не касалось.

Телевизор предлагал вчерашнее интервью с Седовым. Тот неохотно потчевал публику живыми выступлениями. «Всю неделю будут крутить», – сердито подумал Эдуард, но не переключил канал. В кухне раздался чуть надтреснутый, как бы охрипший голос: