Ввиду того, что в Торгпредстве в Италии ощущается недостаток в квалифицированных сотрудниках, и, принимая во внимание, что тов. С. М. Литвинов при сокращении работы в Московской конторе Берлинского Торгпредства недостаточно используется по своим способностям и возможностям, я полагаю, что было бы полезно командировать тов. Литвинова на работу в Милан. Предварительные переговоры с тов. Литвиновым мною уже велись, и я нахожу, что он мог бы быть использован нами в Италии как нельзя лучше, тем более, что он знает французский и итальянский языки. Ввиду вышеизложенного прошу Вас в срочном порядке командировать т. Литвинова в Италию[90].
На письме – пометка: «Это действительно очень крупный работник», и хотя в апреле Рубинштейн телеграфно повторил свою просьбу: «Срочно оформить и откомандировать Савелия Литвинова», – решение ведомственной аттестационной комиссии о допуске его к работе в Италии состоялось только со второго раза, 4 июня[91]. В протоколе заседания Комиссии по проверке лиц, командируемых за границу госучреждениями, от 19 июня говорилось: «Литвинов С. М. Беспартийный]. Командирован] Н[ар]К[ом]Торг[ом] в Торгпредство в качестве] коммерч[еского] агента. – Разрешить»[92]. Получив в тот же день выездную визу, Савелий с женой и четырьмя детьми покинул Россию 9 июля через пограничный пункт Негорелое, не предполагая, что назад уже не вернется. Впрочем, к службе он приступил лишь с осени, – в приказе от 5 октября по торгпредству говорится: «Тов. Литвинов, прибывший из Наркомторга, назначен на должность секретаря коммерческой части Торгпредства с 10 сентября 1926 г.»[93]. Однако, поработав всего несколько месяцев на новом месте, откуда Савелия, если верить ИНО ОГПУ, «вычистили», он вернулся в Берлин, где вакансии для него тоже не нашлось, о чем в феврале 1927 года Савелий пожаловался самому Бегге:
Многоуважаемый Карл Микелевич,
…Вот уже восемь месяцев, как я получаю от советской власти жалование (по 1-ое сентября – от московской конторы, сентябрь по январь – от итальянского торгпредства, февраль – от «Азнефти»[94]), совершенно не заслуживая этого, так как я все время ничего не делаю, не работаю, изнываю от тоски по работе и тщетно стучусь во все двери.
Когда я приехал из Италии в Берлин, я, имея на руках Ваше письмо о моей ненужности, не мог, конечно, обратиться к Вам с предложением своих услуг, – тем более, что у Вас происходили тогда большие сокращения. Вернуться обратно в Москву с семьей, состоящей из 6-ти человек, я также не мог, и я начал переписываться с Москвой насчет моей дальнейшей работы. Оттуда получил указание обратиться к представителю ВСНХ.
Но ВСНХ, не имея здесь своего аппарата, не мог устроить меня у себя, и Гуревич[95] поговорил обо мне с Вами и тов. Маковским. По словам последнего, Вы выразили тогда свое согласие принять меня на службу в торгпредство, причем тов. Маковский сказал мне, что в ближайшие дни он подумает о том, какую именно должность он мне предоставит. В течение трех недель я ходил, звонил, писал тов. Маковскому, указывал ему на мое материальное стесненное положение, но получал через его секретаря неизменный ответ, что тов. Маковский еще думает.
Так как я этими «думами» не мог насытить свою семью, тем более, что «итальянские» деньги уже были на исходе, – я опять обратился в ВСНХ и меня послали в «Азнефть», где я и работаю с первых чисел февраля. Слово «работаю» я взял в кавычки, ибо в «Азнефти» никакой работы для меня нет, и хотя 10-го и 25-го каждого месяца буду, конечно, получать жалование, но это меня нисколько не удовлетворяет, так что мне, как я уже сделал это в Италии, придется и от этой должности отказаться…
Неужели же в Вашем торгпредстве, насчитывающем свыше 1000 человек и около 20–40 отделов и подотделов, не найдется соответствующего места для человека, который не только после революции, но и до войны, когда был избыток интеллигентных людей, занимал ответственные посты в крупных мировых фирмах…
Если бы я не был советским гражданином и не носил бы имени своего брата, я бы столько не унижался в своих просьбах, ибо мне без всякого труда удалось бы поступить в одну из тех частных фирм, в которых я служил до войны и которые до сих пор помнят меня с наилучшей стороны. Но то, что возможно было до войны, невозможно теперь, и в этом отношении положение беспартийных гораздо хуже теперь, чем до войны. Я надеюсь, что Вы не будете считать эту мою мысль контрреволюционной: это – факт, а факт, как известно, – упрямая вещь.
Предоставляя вышеизложенное Вашему вниманию, я прошу Вас судить меня, если я виноват в том, что 8 месяцев получаю жалование, не заслуживая его, и что я ровно 8 месяцев ничего не делаю и живу без пользы для себя и других. С. М. Литвинов[96].
Но то ли Бегге не хотел, чтобы в торгпредстве было «контролирующее око» в лице родного брата одного из первых руководителей НКИД, то ли, что вероятнее, его смущали «сплетни» о Савелии, которые он всегда к себе притягивал, как магнит. Поэтому, желая объясниться, Литвинов-младший вновь пишет Бегге:
Так как в берлинском и других торгпредствах сплетни и клевета играют большую роль (у некоторых товарищей умение сплетничать заменяет умение работать), то, как мне ни мерзко и отвратительно касаться и говорить о них, мне приходится задержать Ваше внимание и на этом предмете. В частной жизни люди интеллигентные относятся с презрением не только к тем, которые распространяют сплетни, бездоказательные слухи, но и к тем, которые прислушиваются к ним. Но, к сожалению, в нашей советской действительности это не так. Так что же? Давайте поговорим о том, что «сказала княгиня Марья Алексевна».
В Москве я прожил на виду у всех, на Кузнецком мосту против ГПУ, в течение 3-х лет, и я не слыхал ни о каких сплетнях ни обо мне, ни о других сотрудниках торгпредства. Но стоило приехать какому-нибудь товарищу из Берлина, как мы и наша работа были отвлечены разными вздорными слухами и сплетнями (Эпштейн против Гольдштейна, последний против Дикштейна, кто-то против Рубинштейна и т. д., и т. д.)
Итак, 3 года в Москве про меня никто не говорил, но стоило мне приехать в Берлин на один месяц, как уже готово! И квартиру он (т. е. я) купил за 30 000 марок (а не долларов?), и из Италии он уехал неизвестно по какой причине, и встречается он с неблаговидными лицами, чуть ли не с шиберами[97]. Все это дошло до меня и, вероятно, дойдет, если еще не дошло, и до Вас. Но если те лица, которые распространяют эти слухи, ничем доказать свои сплетни не могут, то я могу все сказанное ниже доказать самым неопровержимым образом.
И далее Литвинов по пунктам опровергал все обвинения, а относительно своих берлинских знакомств возмущенно заявлял:
Не понимаю, почему это каждый не служащий торгпредства непременно должен быть шибером? И разве в Москве я встречался только с советскими служащими? И никто ничего не говорил и ни в чем не подозревал. Здесь же хотят, чтобы мы отказались от всех своих друзей, от самого себя, лишь бы не навлечь на себя подозрение. А я хочу стоять выше этих подозрений и вести себя в Берлине так, как я вел себя в Москве. Это будет честнее, чем сидеть, как крот, у себя дома, бояться показаться на людях, чтобы – не дай Бог – в чем-нибудь не подозревали… Я знаю, что сплетни и склоки съедали в берлинском и других торгпредствах не одного честного человека. Но я также знаю, что Вы, многоуважаемый Карл Микелевич, умеете отличать правду от лжи, а посему я обо всем этом Вам рассказываю, надеясь, что от высказанной мной здесь правды мне хуже не станет.