— Золото? — глупо спросил Стас.
— Лучше! Лучше золота — истина. Хотя и золото тоже найдешь, если захочешь. Вон у тебя и лопата есть.
Стас оглянулся на пустую улицу.
— Этот Серый мир… Как из него выбраться?
Тауханец покачал седой головой.
— Никак. Это и есть реальный мир. В нем живут чудовища и много еще кто. А тот мир, который ты принимал за настоящий, с красивыми вещами, — это все обман, морок, Завеса.
— Завеса… — повторил Стас. — В смысле, мы всегда жили на этой свалке, но видели другой мир, лучше и красивее?
— Да. С незапамятных времен. И многие люди, и многие неживые вещи — просто тульпа, иллюзия, подделка.
«Как Сапожниковы и баба Настя», — договорил мысленно Стас.
У него дико заболела голова. Он схватился за виски и охнул.
— Но в присутствии Пробужденного тертона, — заговорил старик, и боль унялась, отступив на задний план, — Завеса падает, и иллюзии разрушаются. Ты еще слаб и не вполне пробужден. И многому должен научиться…
— Я не хочу учиться… — простонал Стас. — Я хочу как раньше!..
— Все люди хотят жить в красивой иллюзии, — с неподдельным состраданием в голосе проговорил старик, — но пути, увы, обратно нет. У тебя был проблеск Просветления, потому что ты искренне пожелал пробудиться, и ты не забудешь об этом опыте, даже когда Завеса вновь падет на твой мир.
— Не хочу, — тупо повторил Стас, глядя в землю.
Старик фыркнул.
— Хочу — не хочу, от этого все страдания! — сварливо буркнул он. — От Завесы освобождены только те, кто на самом верху, и те, кто в самом низу — как я, простой бродяга без дома и семьи. И ты таким стань — с ума не сойдешь!
И засмеялся.
А Стас завопил, зажмурившись и зажав уши — но никакого звука из глотки не вырвалось. А потом его охватила слабость, мысли окончательно перепутались, он ощутил, как падает на бок, и его накрыло беспамятством глубокого обморока.
…Однако долго это блаженное состояние не продлилось — по крайней мере субъективно. Он очнулся в больничной палате, под капельницей, а рядом на стуле, в накинутом на плечи одноразовом халате сидел белобрысый Никита. Глядел озабоченно, без прищура.
Как только мозг Стаса прогрелся в достаточной мере, он вылупился сначала на Никиту, потом перевел дикий взгляд на аккуратно выкрашенные стены, на запертую пластиковую дверь, на кафельный пол. Все было не то чтобы совсем уж новым, но далеко не таким дряхлым и кошмарным, как в Сером мире… Обычная крохотная палата в районной больнице на четыре койки, вот только три другие койки свободны и застелены.
За окном — из обычного стеклопакета — в зеленой листве шелестел дождь. «Дождь — это хорошо, — подумалось Стасу, — скроет следы того, что я разрыл могилу. И Завеса, стало быть, снова пала». Его прошибло холодным потом.
— Очнулся? — обрадовался Никита.
Перед мысленным взором Стаса крутились обрывочные картинки: старик-тауханец, вязаная кукла с румяными щечками и желтыми фарфоровыми глазами, похожие на сараи дома, черные выжженные тени на серых обоях…
Никита понизил голос:
— Ну как ты?
Разве он настоящий? Его дом много лет стоит пустой. Это фальшивка, как и бабушка… Из чего он сделан на самом деле, из чего связан или слеплен? Какая кукла сейчас таится под Завесой?
— Где я? — спросил Стас, собирая волю в кулак, чтобы не шарахнуться от Никиты.
— В Бурнинске, — с облегчением ответил Никита, довольный, что Стас наконец-то отреагировал. — В районной больнице. У меня тут зам знакомый.
— Ты же… водитель зама… прокурора? — тупо спросил Стас.
Никита хохотнул, и сразу появился знакомый прищур.
— Ага, я по замам спец, понимаешь ли!.. Вот, подсуетился, чтобы тебя полечили. Ты совсем плохой был после… после всего.
— После чего?
Никита поправил сползший халат и вздохнул, опуская глаза:
— Прими мои соболезнования по поводу мамы… Сердце не выдержало. Уж очень она к бабе Насте была привязана.
Стас помолчал, обдумывая сказанное, уточнил удивительно ровным, почти деловитым тоном:
— Мама умерла?
— Ты забыл, да? — поскучнев, сказал Никита. — У тебя это… как его… завихрение мозгов, что ли, произошло. Не знаю, как правильно сказать, я ж не медик… Но завихрение вроде бы временное. От сильного стресса. Вот отлежишься и… Так ты вообще ничего не помнишь?
Стас молчал, кусая губы. Заглянула медсестра, наметанным глазом зыркнула на капельницу и тихо прикрыла дверь.
Никита снова вздохнул:
— Такое бывает. Человек выгоняет плохие воспоминания и как бы забывает все… Ну ничего, ты парень в расцвете сил, вспомнишь еще. Полежишь тут недельку…
Стас привстал:
— Не буду я тут лежать недельку!
— Ну-ну, тихо, не кипишуй! Успеешь убежать. Я за домом пригляжу, если че.
«Тебя нет, — сказал ему Стас мысленно. — Или ты не настоящий. Как же ты приглядишь?»
Но мысль оборвалась, потерялась среди других бессвязных мыслей, угасла. Почему он подумал, что Никиты нет? Вот же он, самодовольный и лоснящийся как всегда.
— Выпишешься, — продолжал разглагольствовать Никита, не замечая терзания Стаса, — вступишь во владения. Усадьба-то теперь твоя. Глядишь, останешься, женишься на деревенской. Дом у вас хороший…
«Нет, не хороший, — снова мысленно парировал ему Стас и снова не вполне отдал себе отчет, почему. — Все ненастоящее, все! Мы живем во лжи, в бесконечном обмане!»
Глава 12
Дара-1
Вечером, когда за окнами опустились сумерки, Стас наконец-то остался один в палате. Новых соседей за день ему не подселили, Никита ушел — к великому облегчению Стаса — еще до обеда, один раз заглянул врач, медсестра наведывалась раза три или четыре — сделала уколы и принесла безвкусную еду из больничной столовки — и больше не беспокоила.
Неизвестно, подействовали ли лекарства, но Стасу действительно стало легче. Его больше не трясло от ужаса и слабости, и не мерещилось черт-те что…
Но Стас иллюзий не строил. Прошлого не изменишь и так просто не забудешь. Что было — то было…
Поэтому надо было срочно валить из больницы, из Бурнинска — вообще из этих проклятых мест. В родной Лесной Увал, домой. Там он закроется на все замки и хорошенько все обдумает.
И решит, как жить дальше… Наверное, решит. Сейчас, например, он понятия не имел, как жить дальше — после всего, что свалилось на его бедную голову.
С трудом дождавшись, когда в коридоре перестанут разговаривать и шлепать больничными тапочками, Стас тихонько встал с койки, прокрался к шкафчику при свете, сочащемся сквозь щель в двери, и вынул свое небогатое имущество: довольно грязную одежду, шлепанцы, телефон с почти разряженным аккумулятором и ключи с брелком от машины, которая осталась в Серебряной Пойме.
В больших госпиталях все эти вещи хранились бы в специальном помещении, но что взять с обычной районной больнички? Поступил мужик без сознания, за него замолвил словечко какой-то знакомый заместителя главного врача — и никто не озаботился вызвать полицию, проверить странного пациента, приглядеться к нему повнимательнее… Положили парня в отдельную палату — пусть скажет спасибо. И шмотки его закинули в шкафчик. Телефон не сперли — пусть скажет спасибо во второй раз.
Он переоделся и, стараясь не производить лишнего шума, открыл окно. Его палата располагалась на втором этаже, внизу при свете фонаря виднелась чахлая клумба, а дальше протянулась цементная дорожка, изрядно засыпанная листвой с деревьев. За рядом деревьев в полумраке различалась стальная ограда и какая-то узкая улочка. По дорожке днем прогуливались больные — Стас видел в окно. Медицинских сотрудников не приметил.
Сейчас поблизости вообще не было ни души. Поражаясь собственному сумасбродству, Стас перелез через подоконник и встал одними носочками на верхнем крае железной решетки, прикрывающей нижнее окно. До клумбы прыгать было все равно далековато, а пожарная лестница находилась в полутора метрах — вроде близко, но не достанешь, если ты не паркурщик.