Земля под нами пульсировала, я будто слышала отдалённый неразборчивый шёпот. Здесь были кустики с синими светящимися листьями, но они шелестели совсем бесшумно. Звон колокольчиков был нежный и аккуратный. Олени и белки притаились за устройствами и приложили ушки к влажность земле.

А совсем рядом с поляной телевизоров находился дом госпожи Амабель. Он был трёхэтажный, с выгнутой крышей и угловатыми закрученными концами. Темно-синие стены поблескивали от вспышек молний, круглые окна увешаны белыми фонариками с узорами цветов и сияющими в ночи ловцами снов. Около этого дома находилось особенно много маленьких серых проигрывателей, заместо живых цветов здесь развевались растения из пыльной кинопленки, где виднелись кадры призраков и людей, а также плющей. Лестницей в дом были толстые книги, а на веревочках висели некие записи, по стилю напоминающие исследовательские.

В телевизорах и проигрывателях зарябили помехи.

— Рассаживайтесь по свободным местам, Особенные, Елена Гостлен и Эйдан Тайлер, — шептали Юла и Ула, пролетая сквозь медитирующих призраков. Они старались не мешать им, помогая Особенным принимать нужное положение. — Примите позу лотоса, положите напряжённые руки на землю и сожмите её, при этом будьте абсолютно спокойны. Внимательно вслушивайтесь в то, что говорит почва, молчите здесь и общайтесь с ней там. Станьте единым целым.

— А каков шанс того, что мы что-то узнаем от… отравленной почвы? — скептически вопросил Эйд, садясь недалёко от меня.

— Невелик, за ваше короткое медитирование, — пояснила спокойно Ула. — Получить большое количество информации и воспоминаний от почвы можно только промедитировав несколько часов без перерыва, как это делала госпожа Амабель и Силентийцы. Почва шепчет очень быстро и порой неразборчиво, нужно время, чтобы разобраться в ее словах.

— Но что-то да можно понять за короткий срок, — продолжила Юла, улыбаясь. — Не волнуйтесь, вы потратите своё время не зря. Просто окунитесь в мир То Хомы ненадолго и отвлекитесь от внешних проблем.

Сказать это было легко, а вот сделать — трудно. Внешние проблемы уже прямо дышали в затылок, мысль о том, что озеро Бэддайнилейкер совсем недалеко, не давала покоя. Ещё и пятая Особенная поджидала нас с полной историей Броквена…

Но тем не менее мне было интересно узнать, каково это — болтать с почвой, слышать её шёпот и, возможно, понимать какую-то истину.

Медитация была похожа на ментальное соединение с Призрачной брошью, поэтому занять нужное положение оказалось довольно легко, я просто представила, что сейчас буду болтать со своей магией, по-простому и по-родному…

Я, стараясь не задеть ни единого провода, уселась на месте, где была лишь трава да вырытые ямки почти чёрной земли. Пару раз глубоко вздохнула, похрустела суставами… Только магия принялась плавать рядом со мной, окутывая руки и оплетая радиоприемники, я полностью расслабилась. При виде этого бирюзового света в голове закрепилась та мысль о «чаепитии» с волнами, ну и с почвой заодно.

Моргнув и стряхнув слезинки, я распахнула глаза и сфокусировалась на одной точке — кривом месяце, от которого укрывал блестящий купол. Аккуратно положила руки в ямки, а затем резко и крепко сжала землю в них, углубляясь пальцами.

И замерла. Я отгородила себя от всех лишних мыслей, шумов и видов. Погрузилась в полную тишину, перебиваемую только редкими тресками молний. И осталась наедине с пейзажем Силенту и замедлившимися потоками магии. Ощущала лишь лёгкое покалывание в ладонях и стены храма То Хомы. Темные и отдающие отравленной кровью, они поселились прямо в моей голове, гул их отдавался в сердце.

Первые пять минут я так и просидела в позе лотоса, ничего не услышав. Находилась все в том же невидимом храме, с отдаленным гулом и легким телом. Не было слышно вообще ничего, та даже эта земля уже перестала ощущаться.

Но волны, находящиеся вместе со мной в храме и щекочущие запястья, подсказывали, что сдаваться так просто нельзя. Ох, представляю, какая у этой Амабель сила воли…

Незаметно ещё раз вздохнув и вжавшись в землю глубже, я принялась концентрироваться на разговоре с ней. Начала тихонечко звать одними губами, мысленно скитаться по стенам храма и нащупывать в почве «истину», что, уверена, уже ползала за мной по пятам.

А потом… я услышала. Я услышала почву Броквена, которая хранит воспоминания каждого горожанина, живого и мертвого, современного и древнего. Она начала шептаться со мной многими голосами, детскими и хриплыми, женскими и мужскими, звонкими и глухими. Голосов было великое множество, они были то в одном ухе, то в другом, отдавались по всей голове частыми вибрациями, звоном и стуками в висках. Громкие, кричащие на кого-то, тихие, признающиеся в любви, отдающие печалью всхлипы и злые смешки.

Хоть и ошарашенная такими многоликими шепотами, я постаралась разобраться в них, каким людям принадлежали и из какого времени.

Сначала в голове представились широкие двери семидесятых-девяностых годов. Сжав землю с новой силой, я немного походила по храму, слушая хор из разных голосов.

И…

«— Где пацан твой? — вопросил прокуренный грубый голос. Фернандо…

— Нет пацана больше, — фу, это Гуэрино! — Он сам выбрал смерть. Доном мафии захотеть не стал, был сладеньким-добреньким-хорошеньким героем и волонтером… Кёртис весь в свою мать, слабый и ни на что не годящийся. Уверен, вырос бы шизиком, как его древний дурацкий дед.

— Ну, зато нам теперь никто не помешает. Ни твой сын, ни правосудие, ни власть. Ты прямо отец этого гнилого города!»

А что в семьдесят восьмом?

«— Милли, что это ты принёс? — взволнованно вопросил женский голос.

— Это, милая Агата, могильная земля с Ивы! Я изучал это место два года и понял, что оно тоже сыграет роль в создании противоядия! — Милтон!

— Ох, у Ивы кто-то похоронен? И… не опасно брать материал со столь мертвого места, Милли?

— Плита уж вся заросла. Там похоронен… Вай… Ви… неважно, это совсем неважно! Главное, что скоро я спасу вас! Это самое главное!»

Нет, надо немного раньше… Та-а-к, аккуратные двери, малахитовые…

«— Вы погубили мою дочь, — говорил неизвестный мужчина.

— Что?! Да как вы смеете обвинять меня?! — чертов Сай. — Наоборот, я пробудил в ней горячую любовь и верность! А этот Ризольд…

— Она была воплощением любви и верности с самого рождения! Уверен, именно ей завещала наша прапрабабушка спасти Броквен… Она была особенной и без вас!»

Нет, надо совсем-совсем раньше! Надо разобраться. Почва, почва, милая, расскажи воспоминания восемнадцатого века! О, вот эти обросшие двери. Узнаю теперь лианы и цветы. 1770… 1756… 1729…

Вдруг мне в уши полились потоки до боли знакомых голосов. Они были очень громкими и звонкими, правда, часто обрывались. Но все равно я могла слышать радостные возгласы, пьяные смешки, куча улыбок, возбуждения и вдохновения… основателей.

«— Значит, здесь мы воздвигнем каменных нимф! О, а в квартале Хосприл можно принимать приезжих!»

От этого сладкого голоса немного болели уши.

«— Старик, ты чертова улитка! Дай хотя бы попью…

— Осторожней, друг мой несмышлёный, это кислота!»

Послышался заливистый бархатный смех и ругательства на итальянском.

«— Понимаешь, Мистфи, люди не обращают внимания на твои заикания, потому что они мудры. Уверен, в Виллоулене будут самые умные горожане…»

Кто-то курил трубку…

А потом я услышала разговор Сабо и Чарлоутт. Их фразы стали особенно плохо слышны, каждое слово напоминало оглашающий всплеск, долго не покидающий храм и отдающийся гулким эхом…

«Будет витать в умах веками…»

«То, что объединяет город…»

«То, что невозможно будет забыть…»

«Её никто не сможет заточить в кандалы…»

«И не сожжёт…»

«Песнь…»

«ПЕСНЬ».

Это короткое слово все голоса до единого резко вскрикнули, я чуть не оглохла от этого громогласного крика. Казалось, перепонки уже разорвались, а звон в ушах станет вечным.