— Только один кусок хлеба? У нас семья из трех человек, — выпалила я, едва сдерживая резкий тон. Сокращение наших пайков квалифицировалось как угроза моей семье, и будь я проклята, если уйду отсюда без всех наших припасов.
Вампир посмотрел на меня свысока с явным презрением. — Сокращение, — объявил он, затем посмотрел через мое плечо с холодным равнодушием. — Следующий.
Я застыла как вкопанная, мои пальцы дрожали от ярости, когда я сжимала пакет.
— Мы и так едва сводим концы с концами, — настаивала я, стараясь говорить ровным тоном.
Повышать голос на вампира было наказуемым преступлением. Предполагалось, что мы должны склонять головы перед каждой их прихотью, но даже они должны были понимать, что морить нас голодом — значит губить и самих себя. Им нужна была единственная вещь, которую мы им предоставляли. Единственная ценность нашего существования. Кровь. Сколько смертей они действительно могли допустить, если мы были их самым ценным ресурсом?
— Будь благодарна за то, что тебе дано, человек, — прорычал вампир, и предупреждение сверкнуло в его глазах подобно молнии.
Гнев клокотал в моей груди, и я прикусила язык, пытаясь сдержать голодного волка внутри себя. Потому что я действительно была голодна, на самом деле умирала с голоду, и люди, которых я любила, тоже были голодны. От нас ожидали, что мы заткнем рты и будем благодарны за все, что нам предложат, но мы уже с трудом выживали в эту суровую зиму, и это могло стать для нас концом, если они продолжат урезать наши пайки.
Когда вампир опустил взгляд на список, а кто-то попытался подойти к стойке, я хлопнула ладонью под его носом.
— Нам нужно больше, чем это, — потребовала я.
Мой пульс грохотал у меня в ушах, когда я смотрела на монстра передо мной, который мог бы снести мне голову с плеч, если бы захотел. Но эти пайки сами по себе означали смерть. В эти дни моя душа всегда была залита бензином, и одна искра могла воспламенить меня.
В прошлом моя горячая голова приводила меня к неприятностям, и, держа ее в узде, я была уверена, что нахожусь в безопасности. Но если моя семья станет слишком слабой, чтобы функционировать, нас всех отправят в «Банк Крови», а я просто не могла этого допустить.
Верхняя губа вампира скривилась, черты лица исказились в смертельном предупреждении. — Отойди, человек.
Кто-то снова попытался пройти мимо меня, но я не сдвинулась с места, зарываясь пятками в грязь и фокусируя взгляд вампира на себе. Я заставила себя сделать вдох, как учил меня отец, подавила в себе дикого зверя, который так отчаянно пытался вырваться на свободу, и сменила тактику, пока совсем не лишилась наших пайков.
— Пожалуйста, — я понизила тон, меня затошнило от мольбы в собственном голосе.
Люди, стоявшие в очереди, начали перешептываться, мое имя переходило из уст в уста.
— Монтана Форд. Что она делает? Она только что выдвинула требование вампиру? Ее наверняка выпорют.
В ответ на мою невыносимую мольбу губы вампира растянулись в ухмылке, и он показал блестящие часы на своем запястье.
— Ты знаешь, что это такое? — он замурлыкал, и мое сердце забилось сильнее от его бархатистого тона, подразумевающего, что в нем была какая-то угроза, которую я не уловила.
— Эм… часы? — Я видела их раньше, и нам разрешалось иметь часы в наших домах, хотя он смотрел на меня так, как будто у меня было две клетки мозга, и я не знала, что с ними делать.
— Да. И эти часы — разница между тобой и мной. Они ценны. Как и я. Как и все мне подобные. Но ты… — Он наклонился ближе, и мой нос наполнился ароматом свежего белья. Запахом, который я узнала только благодаря им. — Ты — пища. Бродячий скот. Когда урожай не растет, животным приходится голодать. А посевы не процветают, человек. — Он отвернулся от меня, и мой пульс участился так сильно, что я почувствовала, что достигаю предела, давление в груди было таким, словно вот-вот взорвется вулкан.
Кто-то тронул меня за руку, я обернулась и увидела свою соседку Лилиан. Она была на год старше меня и такая худая, что я поняла: она голодает еще больше, чтобы прокормить своих троих детей. От этого факта у меня защемило в груди, и я постаралась заглушить это чувство. Забота о ком-то — слишком скользкая дорожка, чтобы с нее упасть, но в некоторые дни отгораживаться от людей было сложнее, чем в другие, особенно когда я видела, как Лилиан пытается прокормить своих детей.
Нас поощряли к размножению, но одной из немногих вещей, которые я все еще контролировала в своей жизни, было мое тело, и последнее, что я когда-либо сделала бы в этом жестоком мире, — это привела бы в него детей. Это были бы просто еще одни пакеты с кровью, которые вампиры могли бы высосать досуха, а я бы никого не стала обрекать на такую жизнь.
— Оставь это, Монтана. Иди домой, — настаивала Лилиан.
В ее водянистых глазах я увидела решимость. У нас дела обстоят лучше, чем у ее семьи. Хотя, похоже, на ужин всю неделю будет только свекла. Но для нас этого было достаточно. Должно было быть. Но, черт возьми, я ненавидела свеклу. Папа всегда говорил: «Ешь свеклу, чтобы не переедать». Это заставляло меня смеяться, и свекла заходила на ура, а сладость в моем рту вызвала во мне удовлетворение. В любом случае, я не собиралась отказываться от нее.
Я кивнула Лилиан, затем бросила хмурый взгляд через плечо на вампира и направилась прочь по грязной местности, а дождь кружил в воздухе.
Я успела пройти три фута, прежде чем что-то ударило меня в спину, и меня словно пронзило электрическим разрядом в тысячу вольт. Я с криком рухнула на мокрую землю, и перед глазами замелькали белые звездочки, пока я дергалась и корчилась от боли.
Держись, просто продержись еще секунду. Никакая боль не длится вечно.
Я была на грани того, чтобы меня вырвало моим жалким подобием завтрака, когда пытка прекратилась, агония в моем теле улетучилась, как тысяча испуганных бабочек.
Мои глаза прояснились, и я обнаружила, что смотрю на вампира из Торгового центра, и мое дыхание тяжело вырывалось из груди, когда мир снова обрел четкость: в его кулаке свободно болтался хлыст для скота, а в его холодных глазах плясало дикое веселье.
Вязкая ненависть когтями впилась в мое нутро, разрывая внутренности и прося выхода. Я стиснула зубы, заставляя себя не произносить больше ни слова, несмотря на поток проклятий, которые так и хотелось обрушить на него, но в его взгляде сверкнула угроза, и будет некрасиво, если я подтолкну его к ее исполнению.
Его лицо исказилось в усмешке. — Тебе лучше держать свой рот на замке. Еще один шаг за грань, и я прикажу вздернуть тебя и опустошить на глазах у всей Сферы.
Я задрожала под ним, и мои вены превратились в лед, когда лужа вокруг меня пропитала всю одежду, а дневная прохлада пробрала до самых костей.
Это была пустая угроза. Вампиры редко убивали людей в открытую. Наша кровь была слишком ценной. Но у них было множество способов причинить мне боль, не лишая жизни.
Я стиснула зубы, проглатывая свою гордость, и кивнула ему, заставляя себя отвести от него глаза в знак покорности.
Он зашагал прочь, по пути забрызгав меня грязью, а я встала на колени и обнаружила, что сумка с пайком утопает в грязи, и половина содержимого высыпалась на землю.
Мое сердце дрогнуло, и я сдержала проклятия, вертевшиеся у меня на языке, пока собирала испорченную еду, зная, что только ухудшила положение своей семьи.
Почему ты никогда не можешь промолчать и принять то, что тебе дают?
Потому что, если я это сделаю, я умру внутри. Я стану такой же, как другие, которые потеряли свет в своих глазах.
Если папа и делал что-то для нас ежедневно, так это разжигал пламя в наших сердцах, чтобы мы никогда не сдавались, как бы безнадежно все ни было. Но в такие дни, как этот, это становилось только тяжелее, больше бременем, чем чем-то, за что можно ухватиться. Мы были заперты в этой Сфере, в этой жизни, и никакие надежды и любовь друг к другу не могли этого изменить.