В одиноко стоящей в самой чаще леса избушке, проживал старый егерь. Он перебрался сюда сразу после войны. Когда возвращался лесами с фронта куда-то, где очень давно был его дом. Хата эта сиротливо стояла посредь небольшой полянки с выбитыми оконными рамами и покосившейся дверью. Егерь переночевал в этих пустых стенах с дырявой крышей и на утро осознал, что идти-то ему некуда. Там, где когда-то стоял его дом, сейчас возвышается над землёй, скорее всего, такая же дырявая халупа. Родни не осталось уже, почитай, лет двадцать. А друзья остались лежать где-то на чужой сырой земле. Так и осел. Крышу залатал, окна новые вставил. Разбил небольшой огородик, да на охоту стал ходить, а шкуры в ближайшую деревню продавать, и на нужные вещи обменивать.

Предзакатный час озарял золотым светом верхушки деревьев. В чаще было уже достаточно темно, и двор перед избушкой освещался разве что лампой, горевшей в доме. Егерь наколол дров и вернулся в свою избушку. Ночи в этом году были совсем не по-летнему холодными. Он растопил печь, неторопливо приготовил кашу на ужин, а, оттрапезничав, начал готовиться ко сну. Примерно так и проходил каждый его вечер, вот уже десять лет кряду. Но ему это даже нравилось. Он всегда знал, чего ждать, не было никаких сюрпризов, а глобальные дела государственные в этой глуши не касались даже краешком. Казалось, если завтра сменится власть, он узнает об этом, в лучшем случае, месяцем позднее.

В дверь постучали. Это был неуверенный тихий стук. «Кого там нелёгкая принесла», – испуганно проговорил егерь вполголоса. Если бы в избушке были часы, их стрелки уверено намекали на близость к полуночи. Егерь взял свой старый карабин. Он вообще редко когда выходил без оружия из дома, но сейчас, как никогда, был повод открыть дверь с ним в руках: «Что? Ребёнок? Здесь?»

Девочка стояла перед ним такая маленькая и беззащитная, но почему-то по спине у него пробежала волна мурашек ужаса. На вид ей было от силы лет десять. Он взял себя в руки и сказал как можно добродушнее: «Привет! Ты как здесь оказалась, малышка?»

Она подняла на него свои большие ужасно пустые голубые глаза, вызвав желание немедленно захлопнуть перед ней дверь или выстрелить в упор в эту жуткую физиономию.

Она молчала.

Сделав глубокий вдох и постаравшись собраться, он аккуратно подтолкнул её рукой за плечо и завёл в дом, выглянув на улицу и посмотрев по сторонам, словно угадывая: одна ли она?

«Пить хочешь? Ну, ты чего молчишь?» – он уже встречал таких заблудших детей и знал, что от страха они порой теряют дар речи. Один и тот же вопрос задавать было бесполезно, поэтому егерь молча налил в свою кружку воды из кувшина, подошёл к девочке и, сев на корточки, протянул руку, предложив питьё.

«Может, с тобой ещё кто-нибудь был? Или ты одна потерялась?» – девочка не приняла воды из рук старика. Егерь только сейчас оглядел её внимательно: цела, ни царапинки. Одёжа чистая. И всё ещё ужасно пустой взгляд – не уставший, не испуганный, а именно что пустой. На мгновение старик заволновался ещё сильнее. Ему показалось, что он впервые не знает, что ему делать.

– Я, – раздался вдруг скромный девичий голосок, – потерялась.

– Это я догадался, – егерь, наконец, немного выдохнул с облегчением. – Но как же так получилось?

– Тятенька, – девочка на секунду замешкалась, но потом продолжила, – отвëз меня к опушке и сказал, чтоб возвращалась, как наберу полную корзину грибов, – в голосе еë не было ни страха, ни волнения. Только сомнение, словно она не была уверена, что можно говорить, а что нет.

– Но, – старик посмотрел на руки девочки, – у тебя же нет корзины.

– Тятенька и не дал, – девочка развела руками, словно в этом нет ничего необычного. – Высадил из телеги и сразу уехал.

– Так и грибы же ещё не растут!

– Как же не растут? – удивилась девочка. – Я видела, пока шла.

Всё это казалось егерю странным. Девочка не выглядела напуганной. Говорит, что видела грибы, хотя первые из них должны только через месяц пойти. Он сам отпил из той кружки, что всё ещё держал в руках для девочки.

– А откуда ты? – старик хотел понять, что делать, но для этого нужно было тянуть время.

– Гусиный угол! – девочка слегка вздёрнула носик, словно гордилась сказанным.

– Гусиный угол, – пробормотал он себе под нос, – два дня пути, если по нормальной дороге. Хм, – старик глубоко вздохнул, – надо бы тебя домой отвести, наверное.

– Конечно, надо, дяденька, – оживилась девочка, – тятенька же волнуется! А вы сможете?

– Волнуется, да, конечно, – егерь всё ещё говорил тихо, словно сам с собой, – да, смогу. Не одну же тебя в лес отправлять.

– Можно и одну, только бы дорогу указать. А то я заплутала. Дремучий у вас тут лес.

– И не поспоришь…

Старик, наконец, поднялся с корточек и подошёл к столу. В котелке осталось ещё немного каши. Он хотел сохранить её на утро, чтоб не варить новую, но оглянулся на странную ночную гостью и спросил: «Ты есть хочешь?»

– Мне бы краюшку хлеба, если есть. Больше и не нужно.

– Каша. Пшеничная. На молоке. Можно даже с хлебом.

– Это, – девочка замолчала, как будто не зная, что ответить, – я не ела такое никогда. А это вкусно?

– А то ж!

Старик отвернулся и зачерпнул ложкой кашу из котелка. Он старался не подавать виду, что в ужасе от услышанного. «Ребёнок за свой первый десяток лет ни разу кашу на молоке не ел. Где же это видано?» Он доскрёб остатки, выложил их в тарелку и повернулся к девочке. Его странная ночная гостья всё так же стояла у двери. Егерь прошёл мимо и поставил тарелку с кашей на простой дощатый стол, а затем обернулся к девочке и, указав рукой на лавку, сказал: «Садись, поешь». Не мелькнув ни одной эмоцией на лице, она покорно прошла, уселась за стол и взяла в руку ложку.

В то время как девочка уплетала кашу ложка за ложкой, старик вернулся к кухонному столу, взял кувшин с молоком и, налив в кружку, возвратился к гостье. Молча поставив кружку перед ней и сев напротив, он тихонько спросил:

– Вкусно?

– Отчего ж невкусно? Очень! А это, – девочка заметила кружку с молоком, – что?

– Пей, не бойся, – старик улыбнулся.

Девочка быстро и без опаски схватила кружку и сделала большой глоток. На секунду она замешкалась, словно прислушиваясь к своим ощущениям, но через мгновение снова прильнула к свежему молоку.

Выпив почти всё за один присест, девочка громко поставила кружку на место и вытерла лицо рукавом второй руки.

– Спасибо большое, дяденька, – протараторила она, вернувшись к поеданию каши.

– Понравилось?

– Ещё как! – ответила она с полным ртом. – Не знаю, что это, но готова есть такое всю жизнь!

«Самый обычный ребёнок, – подумал егерь. – И что это за наваждение на меня нашло?»

– Ну и здорово! Сейчас поешь, умоешься и ляжешь спать, а с рассветом пойдём до деревни.

– А что, и вы со мной, прям, пойдёте? – удивилась девочка.

– А как иначе?

– Ну, – она уставилась в потолок и вытянула губы в раздумье, – просто дорогу показать, я думала.

– Нет уж, – егерь по-доброму улыбнулся, – лучше я тебя всё-таки провожу.

Пока девочка расправлялась с остатками каши, егерь вернулся к кухонному столу и достал две глиняных миски. В каждую он налил небольшое количество молока и, взяв их в руки, сначала отправился в угол дома, куда поставил первую миску. Прямо за печку, да так, чтобы не было видно, со второй же он отправился к выходу.

– А это зачем, дяденька? – удивлённо спросила девочка.

– Первая, значит, домовому. А вторую сейчас лесным духам, да дворовому поставлю.

– Ха! – девочка широко заулыбалась. – А мой тятенька говорит, что это всё бабкины россказни, и никаких домовых нету!

– Может, он и прав, – старик так широко улыбнулся, что даже слегка зажмурился, – но меня духи берегут. И я это знаю.

– Откуда? – девочка отложила ложки и повернулась на скамье, чтобы лучше видеть старика.

– Молоко каждое утро выпито. Значит, ставлю я его не зря.